Эдуард Кузнецов, Михаил Хейфец ПРО шпионов

Эдуард Кузнецов, Михаил Хейфец ПРО шпионов
Нет повести, читабельней на свете...
Про шпионов и разведчиков много чего наворочено.
Мы хотим рассказать, как оно в некнижной жиз­ ни порой случается.
 Поскольку речь идет о людях в беде, мы позво­ лим себе уклониться от морализирования на деликат­ ную тему: о сотрудничестве с иностранной разведкой.
Вместе с тем мы полагаем, что:
 1. Советская система в состоянии войны с демо­ кратическим миром, а потому разведывательные опе­ рации против нее не только оправданы, но и жизненно необходимы.
 2. Агент разведки имеет право на защиту госу­ дарства, ради которого он рискует столь многим.
3. Серия внешнеполитических провалов США — частично следствие слабости ЦРУ.
 4. Всяк несчастный достоин сострадания, и прежде всего тот, кто попал в капкан беды не в раже погони за корыстными, шкурническими, деляческими или иными низменными интересами.
 5 6 101. 249 /.

СВЯЗНИК ЦРУ И ЕГО «ДОНОР»
 Сперва никто не обратил особого внимания на новичка — армянина Говика Копояна. Мускулистый смуглый парень под тридцать, с аккуратными уси­ ками и глазами несколько навыкате. Что еще? Ну, может, более работящий и сноровистый, чем средне­ статистический бушлатник, ну, чуть ли не в первый день отдубасил одного стукача... И всё вроде бы. Но вот весной 1976 года в штабе зоны перепо­ лох: явил себя «высокий гость» в полковничьих по­ гонах — председатель республиканского управления КГБ Мордовии В. Н. Ашутов.
 На живых врагов при­ катил посмотреть, ну и, конечно же, не «клеветника» Иванова ему демонстрировать, обозвавшего колхоз­ ную корову блядью, а что-нибудь позамысловатей.
Од­ ного, другого поволокли перед светлые полковничьи очи, глядим —и Копояна тоже... Странно!
Стали при­ глядываться да выспрашивать, но заговорил он, лишь когда пообвык в лагере и обзавелся друзьями.
 Оказывается, неприметный Копоян был одним из самых дерзких агентов американской разведки в СССР.
* * *
В кармане у него всегда шелестело: работа де­ нежная — командир экипажа пассажирского самолета «ЯК-40», да к тому же на очень выгодной линии Ере­ ван— Москва. Так что не нужда подвигла его к блу- каниям по тайным тропам. Но и особой оппозици­ онности в нем вроде не замечалось. К примеру, в ла­ гере он своих земляков-НОПовцев* хоть и не чурался, но и реформаторского их пыла не разделял.
 * Национальная Объединенная Партия Армения — нелегальная организация националистического толка.
 «Какая такая независимость?.. Рано еще.
 Армяне только-только в себя от турецкой резни приходят.
 У нас, считай, только еще первое поколение интел­ лигенции после геноцида...
Да на моих глазах дере­ вянный Ереван в европейский город вырос!
 И мест­ ные боссы правильно гордятся своим делом и вовсе не считают себя армянской «сучней»...»
Так рассуждал он обычно.
И вдруг однажды выскочило: «Противно тут жить! Невмоготу противно. НОПовцы шурудили по-своему, а я по-своему».
Видно, бродила в нем та особая комбинация лич­ ностных свойств, которая порой выталкивает из со­ ветской духоты даже вполне чиновных и благополуч­ ных.
— А почему непременно через разведку? Тебе на своем «Яке» в Турцию — раз плюнуть.
— Чтобы меня выдали Советам, как Зосимова или Ведуту с Карпенком?*
Я не идиот. На той стороне надо иметь крышу...
С Нуряном Григоряном они были друзья с дет­ ства.
Тот был лейтенантом ереванского управления КГБ. Но не из тех, что своим мундиром пугают про­ хожих. Он себе ходил в штатском, как того требовала его работа — слежка за иностранцами и руководство сетью местных тихушников.
 Деньги они у американцев не брали, только ерун­ ду какую-то — на покрытие «технических» расходов.
Деньги у них водились свои.
Григорян был вполне правоверным чекистом, пока не арестовали по обвинению в каком-то мошен­ ничестве его отца — честнейшего, по его словам, чело века.

 * З оси м ов — пи л от « А эр о ф л о т а » , беж ал в И ран в 1977 году, выдан советским властям шахом , к оторый позже так не х о т е л , ч тобы сам ого его вы дали Х о м ей н и .
В ед ут а — со л д а т пограничной сл у ж б ы , беглец, т о ж е вы дан ш ахом .
К арпенок — с о л д а т , беж ал в Т ур ц и ю в 1975 году, вы дан турецким прави тель ством на расправу. В се они сейчас в концлагерях.


 Григорян заметался, взыскуя правды и потрясая красной книжечкой, — увы! Вот тогда и начали его распирать мстительные мечтания, и правоверность его затрещала по всем швам. Завелись и у него деньжишки.
— Рядом со мной он был бедный человек, — рас­ сказывал Копоян. — У меня от башлей карманы лопа­ ются, а у него — шиш.
Почему? — спрашиваю. Боит­ ся! Я кому хошь скажу: в ГБ работают самые честные люди, потому что они жутко дрожат своей конторы.
Как-то нашли они, Григорян рассказывал, портфель с золотишком.
 Так в контору сдали!..
Мент бы ни за что, а эти боятся.
 Ну, я ему говорю: ты что же, не видишь, как люди живут? Не знаешь самого страш­ ного проклятья: «Чтоб тебе всю жизнь на зарплату жить?»...
Комбинации они крутили, видать, интересные.
 Одна из них, в частности, завершилась взяткой зам- председателю Верховного Суда СССР.
Во время след­ ствия Комитет вышел на это дело и даже заарканил ту даму, через которую деньги попали к высокому судье.
На допросе ей предложили усвоить нужную легенду и действовать строго по инструкции.
Судье, видно, уже показали уличающие документы, поэтому он беспрекословно вернул даме деньги, а та направи­ лась в московское управление ГБ и сообщила, что Копоян дал ей эту сумму на хранение, а теперь вот она прослышала, что он арестован за какое-то нехоро­ шее дело, — может, и деньги его нечистые... Так что возьмите их, Бога ради.
Судья отделался испугом. Но чуть позже, на сес­ сии Верховного Суда, его проводили на пенсию.
 Однажды в 1975 году каким-то деловым ветром занесло в Ереван военного атташе американского по­ сольства.
Самая нужная фигура, лучше не придумаешь — в каждой шпионской книжице именно он руководит американской военной разведкой.
Копоян: — Потом уже, когда работа у нас завертелась, нам объяснили: «Ребята, военный атташе — фигура, украшающая разведку. Вы зря рисковали, выходя на него. Дела делают другие, которые не на виду...»
Первая встреча едва не обернулась провалом — за американцем тянулась гирлянда тихушников, и Гри­ горян ретировался.
 В следующий раз атташе удачно выскользнул из гостиницы в ночную темь...
Конечно, шанс распечатать уста работника опера­ тивного отдела КГБ был слишком заманчив, чтобы от него отказаться.
Информацию о КГБ Григорян поставлял обширную, разнообразную и достоверную. Связь была сразу отработана профессионально четко.
В Москве устроили несколько тайников, куда кто-ни­ будь из американцев закладывал подробные вопрос­ ники: без таких путеводителей их агент мог заблудить­ ся в море доступной ему информации.
Копоян, доста­ вив пассажиров в Москву, успевал и в ресторан наве­ даться и тайники обследовать.
А вернувшись в Ереван, передавал ориентировку другу, забирал у него готовый материал и через день-другой доставлял его в москов­ ский тайник.
Таким образом были исключены прямые контакты «донора» с потребителем, встречи его со связником маскировались старой дружбой, а фланиро­ вание последнего по московским улицам тоже было куда как естественно.
 Система поставок информации по линии Ереван — Москва действовала бесперебойно около полутора лет.
Однажды Копоян привез компаньону приятную но­ вость: президент США выразил им личную благодар­ ность за ценные сведения...
Копоян и Григорян разбросаны по разным зонам, а потому столкнуть их рассказы о том, как конкретно произошел провал, возможности не было.
Мы даем версию Григоряна — принципиально она не отличает­ ся от таковой Копояна, к тому же нам хочется хоть  отчасти уравновесить темпераментные филиппики последнего в адрес своего бывшего друга и соратника.
Московское управление заподозрило, что кто-то из сотрудников братской армянской республики рабо­ тает на американцев.
Ереванская охранка зашевели­ лась, наморщила лоб, подозрительно прищурила гла­ за... Григоряна охватила паника.
Позже, во время следствия, ему в качестве улик предъявили частично дешифрованные радиотексты американского посольства.
Кстати говоря, и хитроум­ ная бумага, на которой он писал свои донесения, ока­ залась вполне читабельной, хотя американцы клялись, что ГБ ни в жизнь не одолеет эту премудрость. Григоряну начало казаться, что все посматривают на него с особым подозрением. И он потерял голову. Во время обеда в закрытой чекистской столовой он увидел, что к нему направляется его начальник и ка­ кой-то незнакомец в голубом.
 «Все!.. Арест! — решил он. И бросился им навстречу. — Я агент ЦРУ!»
 Те опешили — то ли стрелять, то ли самим в плен сда­ ваться...
 Позже Григорян объяснял свой «гениальный» ход так: добиться этой «явкой с повинной» доверия и предложить свои услуги в качестве агента-двойника.
 ГБ этой игры не приняла, но, конечно, использовала Григоряна для засады на одного из американских дип­ ломатов, пришедшего к тайнику за очередной порцией информации.
 — Ну а ты знал, — спрашиваем Копояна, — что раз уж разведчик, то когда-никогда, а провал?
— А! — досадливо крякает он. — Я все рассчитал до тютельки. Только вот с дураком не надо было свя­ зываться. Да куда же денешься — информация-то у него, а не у меня. Допустим, они бы меня выследили в Москве. Не Григоряна, а меня — я ведь контачил с американцами, а не он... Дают они на меня запрос в Ереван, а те спускают приказ в оперотдел, тому же Григоряну. Он мне — сигнал. Начинается слежка и  прочие гебистские игры, я забираю Григоряна в само­ лет, и в первый же рейс мы в Турции.
 От Еревана чуть вильнул — и все...
План — золото! Если бы этот ду­ рень не струсил!
 — А чего это он? Ты же говорил, вроде он не слабак?
— Он же гебист! А у них в печенках сидит, что Комитет всесилен — так им долбят с утра до ночи. И что, мол, перебежчика везде достанут, что ЦРУ не может своих защитить даже в Вашингтоне, и если ГБ решила кого замочить, так считай, он уже дох­ лый...
И он верил в это. Знаешь, дают нам как-то очную ставку. На следствии, значит. Вводят его, и он мне с порога: «Теперь видишь, что такое Комитет?» — с торжеством почти. Мы с ним, бывало, спорили об этом — так вот, мол, он прав, раз нас поймали... Ну! — Копоян презрительно щурит глаза. — Сам же сдался и сам прав!.. И ведь что обидно — он когда кинулся к ним с признанием, они ему: «Пиши доклад­ ную», он про себя им вкратце написал, а про меня сперва ни слова. Они звонить в Москву — и весь цвет московской контрразведки ринулся в Ереван.
 В моем самолете! Представляешь? Да если бы мне знать — я бы их всех в Турцию привез.
 И его бы, дурака, потом выменял!..
При всей опрометчивости той «явки с повинной», она все же частично облегчила участь Григоряна и, автоматически, Копояна: первому дали всего 12 лет, а Копояну и того меньше — 10, поскольку, хотя на следствии он запирался изо всех сил, вина его, как ни крути, полегче, чем офицера спецслужбы.
 В лагере Копоян держится с достоинством. Одно­ го из нас он попросил, прощаясь: «Напомните обо мне американцам. Может, они что-то смогут сделать для меня... Я честно на них работал и ни в чем не под­ вел. Все-таки их президент вынес нам личную благо­ дарность — может, они об этом вспомнят...»  Мы пытались напомнить устно — безуспешно, мы написали — безответно.

 II. «АМ ЕРИКАНСКИЙ ГРАЖ ДАНИН» ЮРИЙ ХРАМЦОВ

 От подъема до отбоя он бродил за каптеркой.
Его давно уже не гоняли на лагерные работы: даже чекистские медики признали его нетрудоспособным «по ранению» — под тонкой кожицей слева от лба вибрировал живой мозг, след той пули.
Он одиноко маячил по тропке: 30 шагов туда, 30 обратно... Шел 25-й год его заключения.
 В конце 40-х годов Храмцов тянул рядовую лямку в группе советских оккупационных войск в Германии.
И бежал на Запад. Мало ли их, таких беглецов.
Бежа­ ли в основном за сытой жизнью.
Особенно в те нищие годы, когда отдельная квартира даже для полковника МГБ слыла великой наградой, когда холодильник по­ лагался (через закрытый распределитель) аппаратчи­ кам не ниже секретаря горкома, а до радостного хру­ щевского обещания, что «при коммунизме каждый будет иметь по костюму и даже не по одному», было еще лет десять...
А под боком сверкающая Европа, с колбасными витринами и вереницей автомобилей... Кто решится осудить тех беглецов?
Но Юрий Храм­ цов пустился в бега не в погоне за витринным сиянием иного мира, им двигало вполне осознанное неприятие колхозно-чекистской системы.
В ФРГ он окончил американскую разведшколу и в 1953 году получил задание проникнуть на террито­ рию СССР и, кажется, в районе Северного Урала определить расположение атомных объектов.
До эпо­ хи искусственных спутников такую информацию до­ бывали способом «камикадзе» — засылкой агентов вглубь страны.
 Вместе с напарником их высадили на берегу моря, они удачно миновали погранзону, углубились в лес, и,., раздался выстрел.
Пуля выломила Юрию кусок черепа выше виска. Он еще успел обернуться к товари­ щу, крикнуть: «В нас стреляют!» — и увидел, как тот снова наводит пистолет. Вторая пуля засела в бедре. Он потерял сознание — очнулся от пинков погранич­ ников, которых привел его напарник.
В похвалу сталинским нравам следует заметить, что, хотя предательство весьма поощрялось, предате­ лей не щадили.
 Диалектика диалектикой, а раз был бомбистом при царе, значит, и теперь может что- нибудь такое эдакое учудить; раз бежал из Освенцима, значит, запишем в лагерную карточку, что склонен к побегам; раз американцев продал, и нас продашь...
Дали ему не то 10, не то 15 лет.
Так и живет он где-то теперь со штампом «изменника родины» для властей и с клеймом предателя — для всех остальных.
Храмцова приговорили к 30-ти годам: 25 лет ла­ герей и 5 ссылки.
В ответ на все заезды начальства («раскайтесь», «просите прощения»...) отвечал твердо: «Я американ­ ский гражданин. Свою страну продавать не собира­ юсь». Конечно, формально он не гражданин США, но некоторым действительным гражданам великой Аме­ рики не мешало бы поучиться у него твердости: стоит им попасть на Лубянку — через пару дней сопли и слезы так и сочатся со страниц «разоблачительных» газет.
 Конечно, формально он не гражданин США, но всякий раз, твердо выговаривая эту сакраментальную фразу, он воздвигал непреодолимую стену, о которую разбивались начальственные посулы, угрозы, соблаз­ ны...
В скобках отметим, что никаких реальных выгод от служения богатой и могучей державе он никогда не имел.
О нем, видимо, забыли те, кто когда-то послал его на смерть. Когда в 1972-м детантном году прези­ дент Никсон нагрянул в Москву, лагерники сложней­ шими путями передали друзьям на воле, а те — в аме­ риканское посольство просьбу о помощи Храмцову.
 Посольство долго наводило всяческие справки, потом пришел ответ: «Посольство США радо узнать, что мистер Храмцов жив».
И все. Начальство с тех пор еще более озлобилось, а положение Храмцова и без того было тяжелейшим.
За все 25 лет он не получил ни одного письма, ни од­ ной, самой жалкой посылки, положенной заключенно­ му раз в год...
Тяжка участь «американского гражда­ нина» — навалилась на него чугунным задом страна его предков, отвернулась, забыла легкомысленная страна его мечты...
В 1978 году кончался его лагерный срок.
 Но Храм­ цов не радовался — впереди его ждала пятилетняя ссылка.
 И вдруг начальник отряда: «Куда намерены ехать?»
 — Куда отвезут. Не я же место ссылки выбираю,
Отрядный разозлился: «Кончайте мне мозги пуд­ рить. Я смотрел документы — ссылку вам отменили по амнистии 56-го года...»
Так Храмцов спустя 22 года узнал, что ему сокра­ тили срок и забыли сообщить об этом.
«Свобода» сва­ лилась на него нежданно-негаданно.
 Ни одежонки хоть какой, ни рубля... Четверть века не гнулся человек там, где другие ползали, четверть века уповал на по­ мощь богатейшей державы и остался в конце концов нищ и гол, словно Иов.
 Он поселился в сотне миль от Москвы — в Тарусе.
Американцы и пальцем не шевельнули, чтобы помочь ему эмигрировать.
Друзья прислали ему вызов из Из­ раиля.
Он получил отказ и поехал в московский ОВИР узнать причину.
Там его и арестовали — за посещение  Москвы без разрешения. Дали ему год лагерей. Еще один год. Последний ли?
* * *
 Безразведочных времен пока не предвидится. Именно из этого и следует исходить. Антицэрэушный визг в последние годы пошел на спад — американские внешнеполитические провалы поубавили когорту визжащих глупцов, но заводилы- хитрецы не унимаются.
 Вот бы их всем скопом обме­ нять на одного Храмцова, — пуд побрякушек на зо­ лотник.
 Пусть бы они там покричали против КГБ.

Борис Суварин ПАНАИТ ИСТРАТИ И КОММУНИЗМ

Борис Константинович Лифшиц родился в Киеве в 1895 году в еврейской семье, сын Константина (Калмана) Лифшица и Мины Штейнберг. Около 1900 года его семья переехала в Париж и впоследствии приняла французское гражданство. Учился на ювелира. В 1914 вступил во французскую секцию рабочего интернационала. Сотрудничал в газете Жана Лонге Le Populaire и издании Максима Горького Новая жизнь. 
Принял псевдоним «Суварин» по имени русского революционера — персонажа романа Эмиля Золя «Жерминаль». 
Бори́с Суварин (фр. Boris Souvarine, 5 ноября 1895, Киев — 1 ноября 1984, Париж) 

 В частности, Суварин считал систему, существовавшую в СССР, государственным капитализмом, в то время как Троцкий — «деформированным рабочим государством».

Борис Суварин и Анатолий Луначарский

В 1935 написал биографию Сталина «Сталин. Очерк истории большевизма»  В 1935 основал Институт социальной истории, собиравший материалы по истории коммунизма, СССР и рабочего движения. Впоследствии порвал с коммунизмом, однако продолжал исследовать это политическое явление как историк.

Во время Второй мировой войны был арестован правительством Виши, но отпущен благодаря сочувствующему офицеру и бежал в США.

Борис С у в а р и н ПАНАИТ ИСТРАТИ И КОММУНИЗМ
Окончание. Начало см. в № 28.
Истрати буквально поклонялся Р. Роллану, гово­ ря: «Я — его творение».
 Он был всем обязан Роллану, и со своей обычной искренностью открыто это при­ знавал.
Бедный Истрати, с его поразительной впечат­ лительностью человека с обнаженными нервами, бо­ лезненно переживал разрыв и поведение своего быв­ шего благодетеля, которое выражалось не только в отношении автора «К другому пламени».
Принятие Р. Ролланом сталинизма представляет собой загадку более общего характера.
Я не могу удержаться, что­ бы не сказать о ней несколько слов, ибо она сыграла роль в жизни моего покойного друга.
Р. Роллан исповедовал несгибаемый индивидуа­ лизм, он держался в стороне от всех группировок, не позволял втянуть себя ни в один коллектив, во всех случаях он неуклонно стоял на позиции свободного человека.
 Несомненно, он преувеличивал свое значение.
 Жорж Сорель в письме Бенедетто Кроче, которое я в свое время опубликовал («Critique Sociale», № 2, июль, 1931), писал в 1919 г.: «Я прочел манифест Р. Рол- лана... Меня в особенности поразила чрезмерная гор­ дость, делающая его столь мало симпатичным. В действительности Роллан не совершил таких великих дел, чтобы говорить, как пророк, вдохновляемый Духом. Что сделал он для Человечества, для «Наро­ дов всех людей»?» Во время первой мировой войны его намерения были похвальны, его заслуги очевидны.
«Над схват­ кой», призыв против разбушевавшегося шовинизма, произвел некоторое впечатление в интеллектуальных  кругах и множество споров, вызванных серьезным не­ доразумением: Р. Роллан вовсе не выражал своего равнодушия к схватке, он хотел возвысить голос, что­ бы его услышали, несмотря на гром пушек и шум ми­ литаристских страстей. Я был в числе немногих, вы­ ступивших в его защиту от бешеных сторонников вой­ ны «до победного конца».
По отношению к русской революции Р. Роллан выразил неопределенное и платоническое чувство со­ лидарности.
Вскоре он перестал одобрять Ленина, упрекая его в установлении однопартийности и при­ менения насилия.
Роллан неизменно определял себя как защитника «независимости духа».
 Долгие годы он занимал по отношению к «советскому опыту» очень критическое отношение, казавшееся с его стороны как нельзя более естественным.
Письма, которые он получал от Горького, утверждали его в этом отно­ шении.
Свои аргументы он изложил в публичном споре с Барбюсом, отказавшись участвовать в одной из ини­ циатив журнала «Кларте», шедшего в сторону комму­ низма.
 Только после прихода Сталина, жестоких ре­ прессий против всех соратников Ленина, установления все более и более кровавой деспотии верховного Секре­ таря — Р. Роллан сближается с Москвой.
Противник большевизма, он солидаризуется со сталинизмом и начинает ему служить.
В то же самое время он про­ возглашает свое восхищение Ганди, который, со своей стороны, восторгается «реформами Муссолини».
По­ пробуем в этом разобраться.
Из Москвы приехала к нему женщина, влияние которой стало вскоре очень ощутимым.
 Оно сочета­ лось с коварными методами убеждения, мастерами ко­ торого были коммунисты сталинской школы.
 Для вер­ бовки Р. Роллана на службу сталинизма не жалели ничего: неожиданное издание полного собрания сочи­ нений на русском языке, разнообразные лестные при­ глашения и исключительные знаки уважения, соблаз­ нительные письма Горького, прямо противополож­ ные тем, которые писались ранее...
И, наконец, можно предположить, как бы ни была неприятной тема, что сыграла свою роль тайная, не высказываемая откры­то болезненная юдофобия, которую Роллан разделял со Сталиным. 

То, что называют ошибочно антисеми­ тизмом (ошибочно, ибо чувство это не распространя­ ется на всех семитов, которых Ренан называл сирий- цо-арабами), родилось у Р. Роллана в период его не­ удачного первого брака с дочерью Мишеля Бреаля, выдающегося филолога и лингвиста, которого почи­ тал сам Ш. Моррас.
Это семейное разочарование породило, видимо, юдофобию Роллана, которую он, впрочем, признавал, например, в письме Луи Жилле: «Когда я получаю письмо относительно моих книг, я могу спорить, не взглянув даже на подпись, что в девяти случаях из десяти оно написано евреем или еврейкой. А между тем, я не церемонюсь с ними (и это только начало)». В своем «Дневнике», под предлогом спора со знаме­ нитым индологом Сильвеном Леви, он обрушивается, во множественном числе, на «...этих евреев, которые становятся смешными, выставляя себя (утрированно) представителями Запада против Азии».
В «Ярмарке на площади» он пишет о Леоне Блюме, употребляя позорные термины, от которых на расстоянии пахнет расизмом; сталинисты живо воспользовались текстом.
 В значительно более ранней статье (она стала известна гораздо позже) и несмотря на свою большую дружбу с Андре Суаресом, Р. Роллан формулирует свою одер­ жимость юдофобией: «Я чувствую в них врагов (бес­ сознательных) мысли, веры, глубокой души нации, самоуверенных и грубых врагов, против которых го­ товится реванш».
Какой реванш?
Допустимо, следовательно, предположить, что это чувство ненависти сблизило Роллана со Сталиным, который не делал тайны из своей антипатии к «избранному народу».
 Тем не менее, метаморфоза Р. Роллана поразила всех тех, кто видел в нем вопло­ щение «свободного человека», каким он не переста­ вал изображать себя до сих пор.
«Дневник военных лет» Р. Роллана, опубликованный в 1952 г., не дает объяснений на этот счет, ибо заканчивается 1919 г, и был очень подчищен вдовой писателя в согласии с со­ ветскими властями: цензуре подверглась по меньшей мере четверть, а возможно, и половина рукописи.
Письма от Горького, в особенности периода «несвое­ временных мыслей», глубоко укрыты в московских архивах (если не уничтожены?). И последняя черта, характеризующая амбивалент­ ную умонастроенность этого любителя поучать дру­ гих: предчувствуя судьбу «Дневника» после смерти и очень заботясь о своей посмертной репутации, Роллан предусмотрительно укрыл четыре копии полного тек­ ста в разных местах — Базеле, Стокгольме, Кембрид­ же (США) и Москве.
Зная своих новых «друзей», он надеялся таким образом обойти цензуру, которой ожидал. Никто еще не задал себе труда сравнить ори­ гинал с опубликованным текстом.
* * *
Только первый том трилогии «К другому пла­ мени», написанный самим Истрати, привлек внимание, вызвал оживленные споры. Два других, если после полувека память мне не изменяет, прошли почти неза­ меченными. У меня нет намерения рассказывать о судьбе публикации или комментировать отзывы о ней. Отмечу только реакцию троцкистов, недовольных уклоном Истрати от их доктрины.
Их реакция наибо­ лее полно была выражена в уже цитированном «Бюл­ летене» в статье Магдалены Паз «Нет, Истрати!»  («Contre le Courant», № 38). Это была та же Магдале­ на, что и раньше, но на этот раз она подписала ста­ тью именем своего второго мужа. Магдалена Паз призывала к порядку бедного Ис­ трати, не проявлявшего ни малейшего интереса к дог­ ме, обвиняя его в нарушении марксистского кредо, общего для сталинцев и троцкистов. Эта карикатура на марксизм исходила из того, что — как решил Пле­ ханов — человеческой природы не существует, что все явления социальной и политической жизни объяс­ няются исключительно экономикой. Она постулирова­ ла также имманентность и неизбежность мировой революции по образцу русской. Магдалена Паз еще раз осудила советскую бюрократию, не подозревая, что эта бюрократия воплощена в партии, в священной партии, которую Троцкий торжественно объявил все­ гда правой. Она повторила все избитые клише отно­ сительно буржуазии, пролетариата, капитализма, классовой борьбы там, где не было ни борьбы, ни классов. Прошло немного времени, и Магдалена Паз в свою очередь попала в пеструю категорию комму­ нистических изгоев, недостойных служить священному делу Революции. Я ни в коей мере не оказывал влияния на Истрати, когда он писал свою книгу, в чем меня обвиняли ста­ линцы и троцкисты. Наоборот, я рассчитывал на эф­ фект, который должны были произвести естествен­ ность, спонтанность, живость, характерные для стиля замечательного рассказчика. Если бы я вмешивался в работу над текстом, я напомнил бы моему другу, что в его описании чудесного путешествия по Волге не хватало упоминаний относительно того, что величие реки и красота пейзажа были делом природы, а не большевиков, что роскошь и удобства парохода были наследием старого режима, которым пользовались выскочки революции, привилегированные нового пра­ вящего класса, членом которого был и он сам во вре­ 213 мя первого этапа своего пребывания в СССР. Я сказал бы ему еще, что громы и молнии, которые он мечет против буржуазии и капитализма, — это общие ме­ ста, не имеющие отношения ни к впечатлениям поездки, ни к «родине социализма». Но экс-пролетарский писа­ тель освобождал себя на свой лад, в потоке повество­ вания, не задумываясь об отсутствии связи между его взволнованным рассказом и другими томами, ко­ торые он подписал.
 Сталинские мастера лжи, мошенничества, фальси­ фикации и шантажа обрушили ведра помоев на му­ жественного Истрати.
Он как мог защищался с пыл­ костью страсти, которую я не разделял, ибо «не каж­ дый, кто хочет, — оскорбляет».
До него я испытал то же самое и реагировал только презрением.
 С 1969 г, существует ассоциация «Друзья Панаита Истрати», которая издает периодические «Тетради», содержащие, в частности, всю необходимую информацию относи­ тельно «дела».
Ассоциация ставит своей целью «реа­ билитацию» «балканского Горького», как называл Истрати Р. Роллан, но мне это кажется излишним, ибо его память вне пределов досягаемости клевет­ ников.
 * * *
Напрашивается параллель между тем, что пере­ жил Истрати, и тем, что семь лет спустя пережил Андре Жид.
Эти два писателя принципиально разни­ лись всем: происхождением, образованием, темпера­ ментом, социальным положением, не говоря о стиле.
 Но их вдохновляла та же самая искренность, жажда знания и понимания и то же самое чувство морали, как нельзя более реальное у А. Жида, автора «Иммора­ листа», буржуа по происхождению, не нуждавшегося в средствах, интеллектуала в чистом виде, тонкого и  изысканного литератора, поразительно контрастиро­ вавшего с дунайским самоучкой.
Во время первой ми­ ровой войны А. Жид близко сходится с роялистами из «Аксьон Франсез» и едва сдерживает соблазн стать членом организации.
Он участвует затем в заседаниях «Союза борьбы за правду», название которого явля­ ется программой.
Сияние русской революции, источ­ ник продолжительных иллюзий, превращает его в «по­ путчика» коммунизма.
Москва не брезгует ничем, чтобы сделать из нового рекрута декларированного сообщника.
 В 1936 г. А. Жид кажется созревшим для окончательного поглощения.
В связи с этим следуют настоятельные приглашения посетить Россию в ком­ пании других «друзей СССР».
Общим с Истрати было у него и то, что он имел довольно смутное представление о марксизме.
Он по­ нял, однако, основное, уцелевшее после обработки пе­ дантами.
А. Жид писал: «Все произведения Маркса и Энгельса продиктованы удивительным великодуши­ ем, но в еще большей степени насущной потребностью в справедливости».
Его склонность к идеализирован­ ному коммунизму была сердечным порывом, который поддерживался незнанием русской истории и совет­ ской реальности.
 Впрочем, многократные попытки встретиться в Москве с Бухариным, разбивавшиеся о бдительность ГПУ, должны были дать ему материал для размышлений.
Как Истрати и Р. Роллан до него, А. Жид во вре­ мя поездки по Советскому Союзу имел право на все прелести роскошной постановки, на все хитроумные уловки ловцов душ: лестные приемы, гиперболизован- ные комплименты, пышные приемы, щедрые автор­ ские права (которые его мало интересовали).
 В каче­ стве гида к нему был приставлен известный журна­ лист Михаил Кольцов (убитый впоследствии Стали­ ным).
Имел он и стильную переводчицу, судьба кото­ рой неизвестна.
А. Жид сначала частично дал себя  обмануть или из вежливости сделал вид, что позволил себя обмануть: он искренне восхищается великолепны­ ми парадами на открытом воздухе, детскими садами и парками «культуры», процессиями аппетитных маль­ чиков; он восхищается, конечно, кавказскими видами.
 А. Жид напишет: «В Ленинграде меня восхитил Санкт- Петербург».
Он объясняется в любви к советской стра­ не: хорошо воспитанный гость, которого так хорошо встретили, не нарушает обычая.
В «Возвращении из СССР» было даже сказано: «Три года назад я объ­ явил о моем восхищении Советским Союзом, о моей любви».
В действительности, он не дал себя обмануть.
И вот почему.
Среди пяти человек, сопровождавших А. Жида в поездке, был француз, поселившийся шесть месяцев назад в Москве, чтобы жить и работать как советский человек, и хорошо во всем разбиравшийся; сопровождал его и парижский друг Жак Шифрин, все видевший, понимавший и под сурдинку информиро­ вавший А. Жида.
В отличие от Истрати, который натыкался на упрямый конформизм Казандзакиса, А. Жид пользовался знаниями и проницательностью двух неопровержимых наблюдателей.
Жак Шифрин, русский по происхождению, пре­ красно владел языком страны.
 Чрезвычайно интелли­ гентный и культурный человек, он основал в одиночку* в сотрудничестве с переводчиком Борисом де Шло- цером «Библиотеку Плеяды» — эта серия перешла к издательству Галлимар и приобрела огромный раз­ мах.
Сопровождая А. Жида, Ж. Шифрин обнаруживал и распознавал реальность, которой не умело ни уви­ деть, ни понять большинство туристов и журналистов.
Это он предупредил А. Жида, когда тот, проезжая через Гори, родную деревню деспота, решил проявить вежливость и послать Сталину телеграмму, — что телеграфист «улучшил» текст, добавив подхалимские эпитеты.
Этот случай и множество других фактов  объясняют, каким образом автор «Возвращения из СССР» стал осуждать ложь, несправедливость и ла­ кейство, навязанные Сталиным.
В письме в газету «Монд» Пьер Паскаль объясняет сравнительное и позднее прозрение А. Жида тем, что он узнал о же­ стоких наказаниях, предусмотренных советским зако­ нодательством по отношению к гомосексуалистам.
В действительности, этот факт дополнил его пред­ ставление о режиме, но не был единственным, кото­ рый позволил ему осудить порабощение целого на­ рода, обязанность советских граждан «согласиться на все и больше не думать» до того дня, когда останутся только «палачи, рвачи и жертвы».
Усилия, потраченные на приручение почетного гостя, давали иногда комический эффект. Например, в Тбилиси усердные пропагандисты вывесили на глав­ ной улице большой плакат с надписью: «Да здравствует Жид!»
Фрондирующие грузины втихомолку посмеива­ лись и шепотом выражали свою враждебность комму­ низму: «видите... сами признают», «так они в дей­ ствительности и думают...» Шифрин обнаружил анек­ дотический случай, объяснил происшествие А. Жиду, и они еще смеялись над этим, когда я увидел их в Париже.
 «Возвращение из СССР», написанное стилем эле­ гантным и миролюбивым, совершенно отличным от экзальтированного тона Истрати, вызвало, тем не менее, бурю ругани и лжи в коммунистических и близ­ ким им кругах.
 А. Жид не переживал этого драмати­ чески.
Он был хорошо вооружен тонкой иронией и философией, выработанной протестантским воспита­ нием, гармонически сочетавшимся со свободой духа, выраженной в «Земных плодах».
 Он ответил на напад­ ки «Поправками» к «Возвращению из СССР», в кото­ рых поставил точки над i, подчеркнул и уточнил свои критические наблюдения.
Этим двум маленьким кни­ жечкам скоро исполнится полвека, но их по-прежнему можно читать и перечитывать.
 В 1950 г. был издан сборник «Бог тьмы», дающий «великолепное резюме мыслей Андре Жида» о Совет­ ском Союзе, с использованием текстов писателя.
Это резюме остается и сегодня актуальным: «На социаль­ ной лестнице, восстановленной сверху донизу, выше всего ценятся самые услужливые, самые трусливые, самые согбенные и самые подлые».
Относительно методов порабощения интеллектуалов: «Несоразмерно огромные доходы, предложенные мне там, напугали меня... Из московских журналов я узнал, что в течение нескольких месяцев было продано более 400 тысяч экземпляров моих книг. Я оставляю воображению цифру авторского гонорара. И статьи, так высоко оплачиваемые! Если бы я написал дифирамб СССР и Сталину — какое богатство ждало меня!»
Наконец, о новом правящем классе: «Разве эти люди делали рево­ люцию? Нет, это те, кто на ней нажился... Они могут быть членами партии, но ничего коммунистического в их сердцах не осталось».
 Конечно, ни А. Жид, ни кто другой не мог предвидеть чудовищного ужаса, который вскоре последовал.
* * *
Невозможно закончить эти воспоминания об Ис­ трати, не вернувшись к трагической судьбе нашего друга Раковского, сосланного в 1928 г. в Астрахань.
 Он разделил судьбу той коммунистической оппози­ ции, которая называла себя «большевистско-ленин- ской», что не спасло ее от ужасных пыток и жалкой смерти, уготованной Сталиным.
Многие из этих неис­ правимых были убиты втихую по приказу Партии, «которая всегда права», т. е. Генерального секретаря.
Многие сдались, покаялись, «признали свои ошибки» и воздали хвалу Сталину, чтобы вернуться во всезнаю­ щую и всемогущую Партию, ибо «вне церкви нет спа­ сения».
Троцкий обзывал их «капитулянтами», не понимая, что эти несчастные, раздавленные морально и физически чудовищной машиной ГПУ, перемоло­ тые «мясорубкой», как выразился Хрущев, не были уже самими собой и имели право на наше сострадание, на понимание, которое не подразумевает ни осужде­ ния, ни похвалы.
Они также были истреблены раз­ ными способами по приказу «величайшего гения всех времен и народов», как назвал его Сергей Киров, преж­ де чем пал под пулями убийцы, насланного Сталиным.
Раковский принадлежал к тем, кто в 1934 г. по­ каялся, отказался от Троцкого, в свою очередь отка­ завшегося от него и объявившего «капитулянтом».
Раковский занимал второстепенные посты, а затем снова исчез при неясны к обстоятельствах, появившись в последний раз в лучах прожектора на скамье под­ судимых, заранее осужденных, вместе с Бухариным и другими в 1938 г.
Это уже не был Раковский, это уже был кто-то другой.
Как очень хорошо сказал Эмиль Вандервельде — это были «жалкие остатки человека».
 Он признал все, что ему продиктовали, заставили выучить в кабинете следователя, т. е. опытного пы­ точных дел мастера. (Известны кошмарные слова Бе­ рии: «Дайте мне кого угодно, и через 24 часа я за­ ставлю его признаться, что он английский король».)
В статье «Признания в Москве» я продемонстрировал, что на этих процессах, сфабрикованных, чтобы обесче­ стить главных руководителей партии Ленина и убить их опозоренными, все лгут, я доказал, что лгут прокурор, подсудимые, судьи, адвокаты, свидетели («La vie Intellectuelle», журнал доминиканцев Жювизи, 10. IV. 1938). То, что мы узнали с того времени, подтвердило мои слова. Поэтому я не опущусь до опровержения абсурд­ ных признаний Раковского или других жертв. Я могу лишь сожалеть о каявшихся помимо воли. Следует лишь остановиться на некоторых из этих лжепризна- ний, ибо они освещают каждому здравомыслящему человеку эту мрачную мелодраму.
 Во время процесса Раковский назвал по имени, как своих сообщников в вымышленных уголовных пре­ ступлениях, директора газеты «Ордр» Эмиля Бюре, моего американского друга Макса Истмена и еще двух французов — Луи Дрейфюса и Николь.
 Он говорил о своей беседе с Эмилем Бюре, который приезжал в Москву во время визита Пьера Лаваля в 1935 г. Я на­ ходился в типографии «Фигаро», когда была получена телеграмма из Москвы, сообщавшая о признаниях Раковского (в то время я ежедневно комментировал информации из Москвы в этой газете, которой руко­ водил тогда Пьер Бриссон). Я немедленно позвонил Бюре домой, несмотря на позднее время. Он восклик­ нул, возмущенный: «Но это неправда! Это безумие! Во время моего пребывания в Москве я так и не смог увидеть Рако, несмотря на все мои усилия! Мне не дали его увидеть!» Я спросил тогда: «Значит, вы опро­ вергнете это в ’Ордр’?» Бюре ответил: «Конечно!» Ни на завтра, ни в другие дни Бюре не опроверг пока­ заний Раковского. Некоторое время спустя мне стало известно, что «Ордр» субсидируется советским по­ сольством.
Другие французы, правда, категорически опровер­ гли связанные с ними лживые показания, вырванные у Раковского.
 Их имена перечислены в публичном за­ явлении, сделанном де Монзи, единственным евро­ пейцем, единственным политическим деятелем циви­ лизованного мира, который реагировал как следует на московские «признания», если не считать Вандервельде (память которого, в связи с этим, я приветствую).
Де Монзи опубликовал крик своего сердца под заго­ ловком «Бешенство безумия московского процесса» («Ле Матен», 7 марта 1938).
Вот слегка сокращенный текст: «Я знаю Раковского более тридцати лет. Я вновь с ним встретился в 1924 г., когда он был послом  в Лондоне, я вел с ним переговоры, когда он стал пос­ лом в Париже. Я утверждаю: что бы ни говорили в Москве и что бы ни говорил он сам — мой друг не­ способен на предательство. Конечно, он был сторон­ ником Троцкого в 1927 г., заявления, которые он де­ лал, выражая свои дружеские привязанности, принесли ему немилость и ссылку. Но это поведение исключает всякое двуличие... Показания, относящиеся к разгово­ рам с Николь и Луи Дрейфюсом, лишены здравого смысла, вообще бессмысленны. Я утверждаю, что, выполняя свою миссию во Франции, Раковский без­ укоризненно служил своей стране... Мои воспоминания точны, моя уверенность абсолютна. Он не сделал ни­ чего злого. Процесс, как мне кажется, не имеет ника­ кого значения! Для меня он имеет значение лишь по­ тому, что ужасная опасность нависла над головой друга, которому я шлю свидетельство моей верности, не слишком рассчитывая, что слова эти дойдут до не­ го».
Почему Раковский назвал имена многих французов и одного американца, вовлекая их в свои «преступ­ ления»?
Ответ ослепительно очевиден: для него это была единственная возможность дать знать Европе и Америке, что он лжет мимо воли, что его заставили лгать, что в этом отвратительном сценарии все было ложью.
Но почему Раковский не был приговорен к смерти, как его подельники Бухарин, Рыков, Ягода, Крестинский и другие?
Именно потому, что у него были за границей друзья с известными именами, Ста­ лин предпочел сделать вид, что он способен на мило­ сердие, зная что в любой момент он может прика­ зать, если захочет, убить Раковского и других.
Он сделал это в 1941 г., когда его сообщник Гит­ лер разорвал пакт, предшествовавший второй миро­ вой войне, и бросил свои армии на Советский Союз.
Сталин приказал прикончить оставшихся в живых оппозиционеров, агонизировавших на каторгах ГУЛага.
 Это раскрыли в короткий период оттепели «дестали­ низации», не имея возможности подтвердить, редчай­ шие оставшиеся в живых члены умершей партии Ле­ нина.
* * *
 Я был свидетелем диффамаций и преследований, которым подвергался справа и слева до смерти в 1935 г. Истрати.
Они омрачили последние годы жизни этого человека — такого доброго, щедрого, искреннего, эмоционального, чувствительного, похожего скорее на Дон Кихота, чем на Жиль Блаза.
Биография Эдуарда Рэйдона («Панаит Истрати, гениальный бродяга», Париж, 1968) и книга Иона Капатана («Панаит Истра­ ти, человек, который никуда не вступал», Сутрен-пар- Рантиньи, 1941) восстанавливают истину.
Есть также докторская диссертация Моник Жютрен («Панаит Истрати, чертополох без корней», Париж, 1970).
Из­ дательство «Галлимар» переиздало недавно в четырех томах основные литературные произведения Истрати.
Наконец, в 1980 г. (Париж) был переиздан первый том «К другому пламени», снабженный очень солидным введением Марселя Мермоза, добавившего 15 доку­ ментов, позволяющих лучше понять мораль этой ис­ тории.

ИНТЕРВ ЬЮ С В И К Т О Р О М К О Р Ч Н Ы М

ИНТЕРВ ЬЮ С В И К Т О Р О М К О Р Ч Н Ы М
 Прошло почти тридцать лет с тех пор, как Джер­ си Уолкотт ошеломил спортивный мир, нокаутировав в седьмом раунде Эззарда Чарлеса, завоевав, тем са­ мым, звание чемпиона мира в тяжелом весе.
До этого Уолкотта четырежды подсте­ регали неудачи: он дважды уступал Эззарду и никак не мог улучшить свою форму: старейшему из боксеров-тя- желовесов трудно было сра­ жаться с молодостью.
И все же вера в себя и желание опро­ вергнуть прогнозы сделали свое — Уолкотт завоевал лав­ ры сильнейшего.

На шахматной арене, не столь кровавой, как боксер­ ский ринг, невозвращенец Вик­ тор Корчной вскоре, быть может, повторит достиже­ ние Уолкотта.
В январе этого года гроссмейстер побе­ дил в финале турнира претендентов доктора Роберта Хюбнера.
Теперь же перед ним последняя преграда — матч с чемпионом мира Анатолием Карповым.
Выступая в кандидатских турнирах шесть раз, Виктор Корчной дважды в них побеждал (подобное удалось лишь Василию Смыслову и Борису Спасско­ му).
Со второй «попытки» эти гроссмейстеры сумели преодолеть заветную высоту...
Между Виктором и реализацией его мечты стоит человек, дважды преградивший ему путь к вершине.
Их первый матч (1974 г.), выигранный Карповым с минимальным перевесом, наглядно показал, что нуж­ но коммунистическому отечеству.
 Вторая встреча двух шахматистов (1978 г., Филиппины) была самой ужас­ ной в истории благородной игры.
Ведомая неукротимым желанием изничтожить не- возвращенца-гроссмейстера, советская шахматная фе­ дерация использовала против него богатейший арсенал современного психологического оружия.
Были тут и парапсихолог-Зухарь, и полчища гебистов, и преда­ тельство тренера, и подчинение филиппинской тамож­ ни нуждам советского идеологического фронта, и мно­ гое, многое другое.
Любимец Брежнева — А. Карпов — во время матча прибегал к помощи стимуляторов, судьи намеренно не справлялись со своими заданиями.
Поддерживаемый колоссальной государственной  ма­ шиной, Карпов, в конечном счете, победил, но опять- таки с ничтожным разрывом: 6:5 при 21-й ничьей.
 На пути к новому, третьему матчу между А. Кар­ повым и В. Корчным все еще много «застав», которые могут или задержать старт соревнования, или — что еще хуже — сорвать его.
Крайне трудно в нынешнем либеральном мире найти действительно «нейтральное поле».
Кто может гарантировать Корчному паритет с Карповым, а это подразумевает, конечно, освобожде­ ние Игоря (сына Корчного) из лагеря и предоставление ему и его матери права на эмиграцию.
Что думает Виктор Корчной о современном шах­ матном мире и о своем предстоящем матче?
 Ответ на эти вопросы содержится в интервью, которое претен­ дент дал в Меране (Италия) корреспонденту «Конти­ нента» Э. Штейну.
Э. Штейн
 — Так называемый средний американец уже се­ годня ничегошеньки не знает о Роберте Фишере, по­ нятие бойкота он связывает только с политикой бывшего президента Джимми Картера. Что же ка­ сается шахматного бойкота, то тут невежество свободного мира приобрело такие размеры, что 438 почти каждый советский человек мог бы прочесть шахматистам Запада обстоятельный доклад на эту тему. Какова «эволюция» шахматного бойкота по отношению к вам, вице-чемпиону мира?
Виктор Корчной
— Шахматный бойкот существует уже много лет. Патент на применение бойкота в спорте принадлежит не Картеру, а советчикам. В истории шахмат они бой­ котировали соревнования в Испании, потому что там был режим Франко, бойкотировали олимпиады в Из­ раиле якобы потому, что страна эта-де против мира во всем мире. Бойкотировали и Южную Африку, в конце концов исключив страну из ФИДЕ. Поначалу советчики бойкотировали и уезжающих из страны граждан, потом, однако, сообразили — всех скопом игнорировать негоже, и переключились на невозвра­ щенцев. Спортивная номенклатура дала советским шахматистам строгий наказ — не принимать участия в тех турнирах, в которых выступаю я. Запрету под­ вергли даже обычное человеческое рупопожатие.
 — Простите, Виктор, за вставку. Перед матчем сборных США и СССР на Мальте, во время шахмат­ ной олимпиады, все были уверены в том, что лидер советских шахматистов Карпов пожмет руку лидеру американцев, невозвращенцу Альбурту. Досадно бы­ ло, что даже Лева Альбурт поддался этому мнению. Увы, я не смог убедить Леву в необходимости обой­ тись без рукопожатия. За несколько минут до начала матча я спросил у космонавта Севостьянова, прези­ дента шахматной федерации СССР: «Будет ли руко­ пожатие?» Брошенное в ответ: «Увидите сами» — не оставило у меня никаких сомнений в предполагае­ мом поведении чемпиона мира. Я успел лишь попро­ сить Леву, чтобы он постоял с протянутой рукой, а я сделал бы снимок, и мне удалось запечатлеть на пленку трактовку Карповым чеховского «протяну- тую руку надо пожать...» Шахматная Мальта, а она в ноябре прошлого года была эпицентром шахматной  совести мира, промолчала, точнее не заметила по­ ступка советского чемпиона.
Виктор Корчной
 — Вот то-то и оно: отказ от рукопожатия — еще одна форма проявления личного бойкота. Советская политика бойкота меня в соревнованиях приносит мне немалый вред, причем сразу по двум направлениям. Во-первых, чисто финансовый, потому что самые крупные турниры, соревнования экстра-класса хорошо оплачиваются. Лишенный возможности в них высту­ пать, я вынужден провести десятка два сеансов, чтобы как-то компенсировать финансовый урон, а сеансы не поддерживают мою шахматную форму, скорее вредят ей. Во-вторых, и это для меня крайне важно — я на­ прочь лишен возможности встречаться с шахматиста­ ми равного класса. Бойкот этот можно уничтожать лишь тогда, когда шахматисты решительно выступят против него и, встав на мою защиту, откажутся играть в турнирах без меня. Западные шахматисты могли бы просто предъявить советчикам ультиматум: пока бой­ коту подвержен Корчной, мы отказываемся поддер­ живать с советской шахматной федерацией и ее пред­ ставителями какие-либо деловые и творческие кон­ такты. К сожалению, политическое мировоззрение мно­ гих гроссмейстеров не доросло и неизвестно, дорастет ли, до уровня учеников неполной средней школы, при­ чем советской школы. Шахматный мир — это не место, где можно выразить протест против поведения совет­ ского государства и советской шахматной федерации. С точки зрения не совсем запуганного человека Запада, может показаться: ну, почему бы шахматистам сво­ бодных стран не помочь сильнейшему гроссмейстеру, то бишь мне, прекратить этот бойкот, который в лю­ бой момент может быть обращен не только против меня? Стало, например, известно, что Карпов не хочет играть с англичанином Майлсом только потому, что тот якобы обидел его, начав партию с чемпионом хо­дом а7-а6. Увы, Запад готов сдаться перед любым со­ ветским наступлением. Таково на сегодня положение в шахматном мире.
 — Значит ли это, что западные шахматисты запрограммированы на компьютере «гроссмейстера» Андропова?
Виктор Корчной
— Нет, нет, западный шахматный мир относится вроде бы нормально ко мне. Люди понимают и одоб­ ряют мое естественное человеческое право жить и тво­ рить там, где я хочу. Они просто пасуют перед орга­ низованной силой, в данном случае, на небольшом отрезке человеческой деятельности — в шахматах. — Благодаря известному американскому публи­ цисту Арту Бухвальду в США стала крылатой фра­ за — «проблема четвертого ряда». В 1979 году публи­ цист предсказал, что четвертый ряд стадиона имени Ленина в Лужниках, во время олимпиады, будет окку­ пирован «тысячей зухарей», которые сведут на нет все усилия западных спортсменов. В связи с растущей ролью Зухаря в шахматах, не считаете ли вы нуж­ ным в вашем будущем матче с Карповым прибегнуть к «ходу Фишера», разыгравшего одну из своих партий со Спасским в закрытом помещении, без зрителей, тодрко под наблюдением судей? — Надо об этом подумать. Но, с другой сторо­ ны, зная, что советское общество высоко организова­ но, поставлено на военные рельсы, каждый человек в нем находится в своем ряду и знает свое «действо», все же нет надобности полагать, что западная наука и техника уступает советской. Если советские навяжут нам такой бой, то мы можем тоже найти зухарей, ко­ торые займут «пятый ряд», найдем мы и коротковол­ новые, и длинноволновые передатчики, и все, что угодно.
— Вам, Виктор, удалось вторично выиграть турнир претендентов. Верите ли вы в то, что — как  говорят поляки, «до тшех разы штука» — что вы станете чемпионом мира?
Виктор Корчной
 — Верю в это!
 — Вера, конечно, необходимый элемент в пред- стоящей борьбе, но мне хочется вернуться к вашему же интервью почти пятнадцатилетней давности. После проигрыша кандидатского матча Спасскому вы заявили, что все еще будете бороться за звание чемпиона мира, но практически считаете, что спор­ тивная вершина шахматиста достигается, как макси­ мум, к 43-м годам, после же этого возрастного рубе­ жа спад формы практически неизбежен. В момент матча с Карповым вам будет уже более полувека. Ботвиннику, правда, удалось стать чемпионом мира в 51 год, но он тогда выиграл матч-реванш у Таля. С перспективы полутора десятилетий — как вы теперь расцениваете свое предыдущее интервью в чисто «возрастном» ракурсе?
Виктор Корчной
— Получается, что в шахматном мире не проис­ ходит естественной смены поколений. Был десяток сильных гроссмейстеров, они уступили место другой группе шахматистов, потом на смену им пришел один, искусственно сделанный, смонтированный на полу­ проводниках, гроссмейстер — Карпов. Вот тут-то и не произошло естественной смены поколений, и поэто­ му я чувствую себя на уровне. Молодое же поколение ведет пока только бои «местного значения». Карпова же я серьезным противником не считаю. Физически этот человек значительно уступает нормальным лю­ дям. Мыслить самостоятельно он не способен. К нему приставлены психологи и всевозможные датчики. Он употребляет допинги. Карпов — человек, который держится на шахматном уровне за счет достижений науки и техники, а не за счет своего молодого возраста. Поэтому-то я и считаю себя способным бороться за мировое первенство.
— Всю свою жизнь вы посвятили шахматам, не­ даром ваша первая книга так и называется — «Шах­ маты — моя жизнь». Через призму прожитого, за черно-белой доской, как вы считаете: с кем труднее играть — с Петросяном, которому вы однажды про­ играли матч, а затем трижды его побеждали, или с Карповым, которого вы в матчах не превзошли, хотя и уступили ему всего лишь полшага?
Виктор Корчной
 — Видите, Эдуард, Петросян сейчас играет в оди­ ночку, а Карпов продолжает выступать с большим отрядом людей, привлекая к себе на помощь к тому же десятки гроссмейстеров, которые приезжают к не­ му на поклон и делятся с ним своими теоретическими секретами. Карпов живет, следовательно, чужим умом, а Петросян своим. Петросяна не сопровождают врачи и специалисты допинга, с ним не ездят юристы и пе­ реводчики. И получается, что Карпов представляет советское государство, и, естественно, мне труднее бороться со всей системой, нежели с отдельными её представителями.
 — Ваши советские болельщики имеют крайне искаженное представление о представителях секты Лнанда Марга, о ваших с ними отношениях. Поддер­ живаете ли вы с ними контакт? 4
Виктор Корчной
— Да, я поддерживаю контакт с Диди и Дада. Мы взаимно симпатизируем друг другу. Иногда я ока­ зываю им финансовую помощь, в которой они очень нуждаются. Они же ободряют меня то ласковым пись­ мом, то телеграммой. И как ни странно: когда бы ве­ сточки от них ни приходили ко мне, я добиваюсь успеха.
 — Какие виды спорта вы включили в программу вашей подготовки к матчу с Карповым?
Виктор Корчной
— Я по-любительски увлекаюсь лыжными кросса­ ми, бегом и настольным теннисом.
— От перипетий сегодняшнего дня давайте пе­ ренесемся в мир легенд, пусть м... живых — к Фише­ру. Допустим, план-максимум вами достигнут — вы чемпион мира. Будете ли вы без матча с Фишером считать себя властелином шахматного мира или только чемпионом ФИДЕ?
Виктор Корчной
— Насколько я в курсе дела, если я выиграю зва­ ние чемпиона мира — Фишер появится и захочет со мной играть. Я с удовольствием соглашусь с ним играть на звание чемпиона мира.
— В случае такого матча, который будет про­ веден не под эгидой ФИДЕ, а под руководством рес­ пектабельных организаторов, и в случае вашего про­ игрыша — признаете ли вы тогда Фишера чемпионом мира?
Виктор Корчной
— Да, конечно, я признаю пальму первенству за американцем.
 — За шесть лет своего чемпионства Карпову так и не удалось организовать встречу с Фишером. Думаете ли вы, что за «ваши три года» вы добье­ тесь этого?
Виктор Корчной
 — Эдуард, во-первых, не три, а всего лишь год — ведь предполагается матч-реванш. Это издевательская форма. Я сам предложил ее отменить, взамен я на­ стаивал на том, чтобы претендент выиграл у чемпио­ на с разрывом в два очка (не меньше), но советчики отказались. Им очень нравится матч-реванш. Карпов не волен быть самим собой и организовывать матч, если советское общество не дает ему на это свое добро. Это с одной стороны, а с другой — Фишер сам не склонен играть с советским гроссмейстером. Он пред­ почел бы играть со мной, поэтому такой матч может состояться.
 — В Буэнос-Айресе вышла по-испански ваша вто­ рая книга «Антишахматы». Какую ее часть вы счи­ таете наиболее значимой и почему?
Виктор Корчной
 — Я рассказчик, а не писатель. Повествую о том, что пережил сам. Вероятно, некоторые вещи, которые  наиболее достоверны, где я наиболее откровенен, — и есть самые яркие в книге.
 — Матч уже на носу, а ваша семья все там же — почти как писала Ахматова: «... сын в тюрьме... »
Виктор Корчной
 — Сын мой, как вам известно, в лагере. Чтобы спасти моих близких, мне нужна поддержка Междуна­ родной шахматной федерации. Для того, чтобы под­ нять ФИДЕ на такой подвиг, нужно много трудиться. Как минимум 50% членов этой организации должны высказаться в мою поддержку. И все же я приступлю к матчу. Карпов уже привык без боя получать лавры. Он получил их без боя в 1975 году и готов был их при­ обрести за здорово живешь и в 1978 году.
 — Мы всё ведем разговор о европейском, что ли, круге, давайте переселимся мысленно на американский материк. В США, как вы знаете, произошла резкая «смена вех»: и президент — республиканец, и Сенат, впервые за последние четверть века, стал из демокра­ тического республиканским. И лишь шахматная феде­ рация США не подвержена изменениям, упорно осуще­ ствляя курс сплошной «носорогизации». Что, по-ва- шему, могут предпринять американские шахматисты, чтобы воспротивиться явно просоветской деятель­ ности своего союза?
Виктор Корчной
 — У меня впечатление, что руководитель амери­ канской федерации, господин Сперлинг, если и не член компартии, то, во всяком случае, «беспартийный ком­ мунист». Вот его-то американские шахматисты долж­ ны просто прогнать в шею, конечно, в открытом и прямом голосовании. Американским шахматистам нужно новое руководство. Чем быстрее они это сде­ лают, тем лучше.
— Много читателей «Континента» находится в России. Что бы вы хотели сказать своим болельщи­ кам на Родине?
Виктор Корчной
 — Мои многочисленные болельщики в России ли­ шены возможности оказывать мне моральную поддержку, и все же я ее чувствую, несмотря на государ­ ственные кордоны. Я благодарен моим болельщикам и желаю им всего самого хорошего.

Я же пожелал Виктору Львовичу Корчному чёр­ товой дюжины — 13-ти, чтобы в этом году он стал следующим, 13-м чемпионом мира по шахматам.
Интервью провел Э. Штейн

Борис С у в а р и н ПАНАИТ ИСТРАТИ И КОММУНИЗМ

В середине октября 1927 г. в парижском ресторане «Казнав» обедали трое друзей.
Это были:
Христиан Раковский, посол Советского Союза во Франции;
 Панаит Истрати, румын по национальности, французский писатель, бывший маляр, грузчик, бродячий фотограф и просто бродяга, прославившийся первой же своей книгой «Кира Киралина»;
третьим был автор этих строк, посвященных памяти двух покойных друзей и рассказывающих неизвестную историю трех книг Панаита Истрати о советском коммунизме: «К другому пламени. После 16 месяцев в СССР»; «Советы в 1929»; «Нагая Россия» (3 тома, изд. Ридер, Париж, 1929).
Двое румын, ибо Раковский также был румыном по происхождению, но родившимся в Болгарии, чтобы затем стать советским гражданином на Украине, должны были на следующий день выехать в Москву.
Посол был отозван своим правительством в связи с бешеной кампанией против него парижской прессы — или под этим предлогом. Истрати — знаменитый писатель, открыто сочувствующий коммунизму, — был приглашен принять участие в пышных празднествах, готовящихся по случаю десятилетия «Октябрьской революции».
 Я смотрел на них и слушал, завидуя предстоящему отъезду.
 Я был исключен из коммунистической партии и III Интернационала в 1925 г., т. е. после смерти Ленина, исключен по обвинению в недисципли­ нированности и нонконформизме; у меня не было ни­ какой надежды когда-либо увидеть Россию, которую я так люблю и судьба которой не перестает меня в высшей степени интересовать.
 В этот вечер Раковский, обычно блестящий собеседник, был задумчив, молчалив, временами казалось, что он отсутствует. Казалось, что он поглощен мыслями, которыми не может с нами поделиться, лишь время от времени он включался в разговор.
 Истрати не умолкал: в эйфории, возбужденный мыслью о паломничестве в «Мекку коммунизма», которое ему предстояло начать на следующий день и о котором он давно мечтал, Истрати не переставал выражать свой энтузиазм по поводу революции и светлого будущего, открывающегося перед ней.
Он не был членом партии, но разделял популярные представления о «заре, встающей на Востоке», как тогда гово­ рили, и резко критиковал «буржуазное» общество, его слабости и пороки, возлагая на него ответствен­ ность за недавнюю страшную войну, ее ужасы и по­ следствия. Он ничего не понимал в марксизме, что его ни­ сколько не смущало: чувства заменяли ему доктрину, инстинкт определил его место на стороне бедных, эксплуатируемых, жертв. На стороне всех бунтарей.
Идеология Истрати была чем-то вроде гуманитарного анархизма, свободного от теоретических мотивов. О советском режиме он знал лишь одно, что тот вражде­ бен капиталистическому миру. Но этого казалось ему, неспособному ужиться ни в одном коллективе, доста­ точным, чтобы строить проекты переселения на по­ стоянное жительство в Россию. Как если бы незави­ симая личность могла существовать в стране, в кото­ рой все население заключено, по своей воле или на­ сильно, в тесные клетки государственных и полицей­ ских ячеек. Я не старался его разубедить, зная, что каждый учится сам, своими усилиями и на собствен­ ном опыте. Поглощенный радостью предстоящего отъезда, он не сознавал диссонанса между своим поведением и настроением товарища по путешествию.
Он не знал,  что Раковский был участником политической драмы, драмы, чреватой исторической трагедией, по сравне­нию с которой отзыв с поста посла во Франции не имел никакого значения.
 Смерть Ленина открыла в Москве вакансию на место бесспорного верховного авторитета.
В руководящих кругах единой партии сложились две главные фракции, претендовавшие на ва­ кантное место, что означало борьбу за абсолютную власть над огромным пассивным населением.
Против обладателей этой олигархической власти, группиро­вавшихся вокруг Сталина, впервые на верхах складывается значительная легальная оппозиция.
Главный выразитель ее взглядов — Троцкий.
Раковский, старый друг Троцкого, подписывает декларации, крити­ческие заявления и предложения этой реформаторской тенденции. Он оказывается, таким образом, втянутым в конфликт, сути которого не понимает партия в целом, еще меньше понимает его советская публика.
Смысл конфликта был ясен только узкому кругу по­ священных — Истрати имел о нем лишь поверхностное смутное представление и был к нему равнодушен.
Я понимал, что мысли Раковского во время нашего прощального обеда были заняты ходом этого беспощадного конфликта.
 Посол, для которого партийная дисциплина была законом, подчинялся строго­му правилу, запрещавшему разговоры о секретных делах — о «семейных делах» — с человеком вне пар­ тии, даже если он называл себя коммунистом.
 Я сле­довал этому примеру, ибо хотя меня предали анафеме и обильно поливали грязью бешеные наемники рож­давшегося сталинизма, коммунисты-оппозиционеры всех тенденций считали меня своим.
Ни Раковский, ни я не стали охлаждать искреннего энтузиазма нео­фита, раскрывая ему горькие истины о режиме, о ко­тором он имел общее, экзальтированное и оптимисти­ческое представление. К тому же, оппозиция, которую в то время обычно называли «троцкистской», была 224 целиком солидарна с режимом и его принципами, она лишь сожалела о некоторых эксцессах в практическом их осуществлении и предлагала скромные реформы внутренней жизни партии. Я уже отверг примитив­ ный и обедненный псевдомарксизм, в котором буква убивает дух, но это не мешало ни личным отноше­ ниям, ни моральной солидарности в беде. Раковский и Истрати выехали вместе на другой день, 15 октября. Их дороги, как их судьбы, разо­ шлись вскоре после прибытия в Москву, где полным ходом шла шумная подготовка к юбилею «великого Октября». Никто из чиновников наркомин дела не явил­ ся на вокзал встречать посла. Раковский понял без слов, Истрати ничего не понимал. Кто-то нашел так­ си, отвезшее двух путешественников в город. На сле­ дующий день Истрати был взят в руки ВОКСом, одним из многочисленных филиалов тайной полиции, кото­ рая в то время называлась ГПУ, и моментально втя­ нут в «машину» приема и обработки гостей. Его на­ чали возить и водить, холить и лелеять, чествовать и льстить на бесчисленных приемах и встречах. Предо­ ставленный самому себе, Раковский присоединился к товарищам по оппозиции, которые называли себя тогда «болыневиками-ленинцами». Это была неболь­ шая группка, уже под надзором и давлением, которая вела борьбу без видимого исхода, ставдиую вскоре борьбой без надежды.
* * *
По возвращении в 1929 г. во Францию Истрати расскажет по-своему: очень живо, взволнованно, прерывая повествование восклицаниями, размышлениями, иногда наивными, по временам очень меткими, часто противоречивыми, нередко двусмысленными — о сво­ ем шестнадцатимесячном пребывании в советской  стране, которую он исколесил с севера на юг и с вос­ тока на запад (этот рассказ послужит мне памятным блокнотом).
Насколько я знаю, никто из визитеров- иностранцев не проделал такого пути, не видел столь­ ко, не встречал такого числа людей, не вникал так добросовестно.
 Он никогда не был один, его всегда сопровожда­ ли усердные члены верховной партии, ловкие пере­ водчики, «ангелы-хранители» и доносчики всех ви­ дов.
 Я дал Истрати рекомендательную записку к мое­ му другу Пьеру Паскалю, который жил в России более десяти лет и был лучшим свидетелем и наблюдате­ лем подлинной жизни русского народа, какого можно пожелать, самым образованным, самым компетентным в советских делах.
Это, конечно, не значило, что он готов был поделиться своими взглядами с каждым со­ беседником: на собственном опыте он знал, что каждый должен сам найти для себя истину.
 У него Истрати познакомился с многочисленной семьей Русакова, о котором дальше будет речь: старшая из дочерей была замужем за Виктором Сержем, младшая — за Пьером Паскалем.
Вскоре после приезда Истрати подружился с греческим писателем Никосом Казандзакисом, также гостем Москвы, приглашенным как сочувствующий коммунизму и «друг СССР».
Оба жителя Балкан были созданы для взаимопонимания и стали неразлучными спутниками в путешествии.
Их включили в небольшую группу официальных гостей, соответствующим обра­ зом окруженную профессиональными «гидами» и шпи­ онами разных мастей, и повезли по Украине и Кавказу.
Всюду гости, опережаемые хвалебными характе­ ристиками, находили торжественный прием и радост­ ные встречи: митинги и речи в их честь, обмен заве­ рениями в дружбе и несгибаемой солидарности. Истра­ ти не щадил похвал и дифирамбов в адрес своих хозя­ ев, славящихся «широкой натурой».
 В конце декабря 1927 г. Истрати и Казандзакис, решив съездить в Грецию и затем вернуться в СССР, написали письмо Сталину: «Мы отправляемся теперь в Грецию, чтобы прокричать наш энтузиазм в связи с тем, что мы видели в СССР».
 В Афинах их подрыв­ ные политические декларации вызывают острую враж­ дебную реакцию, и в марте 1928 г. Истрати возвра­ щается в Россию, Казандзакис приезжает в апреле.
 Вдвоем они снова отправляются знакомиться с бес­ крайними русскими просторами, едут на север — в Мурманск и Архангельск, заглядывают даже на Соло­ вецкие острова, не заметив там концлагеря, и возвра­ щаются в Москву, откуда Истрати выбирается в Крым, чтобы немного отдохнуть.
 В мае 1928 г. возвращение в Москву, разговор с Горьким, который свелся к обмену ничего не знача­ щими словами, и 1 августа Истрати выезжает в Мол­ давию, псевдоавтономную республику, в которой го­ ворят на румынском языке.
В конце этого же месяца он направляется на север, живет в Нижнем Новгороде, откуда совершает в роскошных условиях чудесное пу­ тешествие вниз по Волге, посещает Казань, Самару, Саратов и Сталинград и 18 сентября доезжает до Астра­ хани.
 Здесь прозябает несчастный Раковский, в полной немилости, больной, сосланный в грязный городишко, полный малярии и комаров.
 Происходит неожидан­ ная, удивительная и очень знаменательная встреча между искренним неофитом и заслуженным ветераном коммунизма.
 В разговоре двое друзей как бы состя­ заются между собой в пристрастности и взаимном непонимании. Во всяком случае внешне, ибо один из них знает, в чем дело.
 * Раковский невозмутимо стоит на своей линии конформистского поведения, достойного ортодоксаль­ ного коммуниста: несмотря на исключение из партии, он не произносит ни одного слова правды перед ком­ мунистом« любителем, который упорствует в своих иллюзиях и провозглашает идеологические клише офи­ циальной пропаганды, как если бы он еще ничего не видел, ничего не узнал за одиннадцать месяцев жизни в СССР.
Каждый раз, когда Истрати ставил острый а следовательно, неприличный вопрос Раковскому о событиях, случившихся после их отъезда из Парижа, бывший высокий советско-коммунистический чинов­ ник отвечал уклончиво, шуткой или не на тему.
И в то время, когда Истрати, среди выскочек большевист­ ской олигархии и сочувствующих гостей, присутство­ вал на грандиозном спектакле-параде на Красной пло­ щади, организованном в десятую годовщину Октября, Раковский и несколько его товарищей пытались про­ демонстрировать свое диссидентское присутствие, чем заслужили оскорбления, толчки и зуботычины: Сталин мобилизовал против них подходящих негодя­ ев, готовя одновременно на предстоящем XV съезде партии исключение оппозиции.
Троцкий назвал это «репетицией Термидора».
В декабре 1927 г., когда Истрати в полной эйфо­ рии возвращался с Кавказа, XV съезд собрался в Мос­ кве: единогласие 1669 делегатов было заранее обеспе­ чено.
Сталин, хозяин Орграспреда (бывшего Учрас- преда), каждого из них отобрал и выдрессировал одоб­ рять, аплодировать и ему подчиняться.
Вышедшего на съездовскую трибуну Раковского «ругали как не­ прошенного гостя, обстреливали ругательствами и сарказмами, провоцировали и обрывали сначала после каждой фразы, потом после каждого слова, наконец прогнали с трибуны, на которой он с бесполезной  храбростью выставил себя, как у позорного столба».
В конце оппозиция, представителем которой был Ра­ ковский, настаивая на своей лояльности, признала себя виновной в нарушении дисциплины, выразила раскаяние и заявила: «У нас нет никаких принципи­ альных разногласий с партией» (цитаты из моей кни­ ги «Сталин», Париж, 1935, переиздание 1977).
Тем не менее, оппозиционеров исключили из партии и сослали к чёрту на рога.
Но и в Астрахани, где по удивитель­ ной случайности двое друзей встречаются, Раковский упорствует в стереотипном конформизме, отрицает все неприятные очевидные факты, чтобы подтвердить свою лояльность всезнающей и всемогущей Партии.
 Нужно ли удивляться, что искренний Истрати все еще убаюкивал себя сказками и услышанными идеями?
В это время еще никто не открыл ему глаза. А между тем, он мог тайком беседовать с румынскими и гре­ ческими рабочими на их языке...
 Астрахань. «Вонючий город. Мириады комаров. Чума, малярия, холера», — пишет Истрати. В луч­ шей (!) гостинице постели кишат клопами.
 Истрати громко протестует.
 Появляется Раковский, ставший «толстым, раздувшимся, дряблым», больной маляри­ ей и другими болезнями, неизлечимыми на месте, и отрицает наличие клопов: «Нет. Их почти нет», — за­ являет он (господствующая догма их не признаёт).
 Он восхваляет работы, ведущиеся в области, в этой «за­ разной клоаке».
И хотя его трактуют как диссидента, он твердо держится «линии», как выражаются в пар­ тии. Даже «левее», как настаивает фракция, к кото­ рой он принадлежит. Дружба и солидарность с Троц­ ким в это время для него самое важное.
 * * *
Здесь следует остановиться на исключительном случае этой исключительной личности, поразительным образом иллюстрирующем состояние вещей и духа в этой новой Империи, власть которой распространяет­ ся на одну шестую земного шара, а многообразное влияние ощущается во многих частях мира.
Этот «ис­ ключительный человек», как назвал свою книгу о нем его друг Анатоль де Монзи (Париж, 1927), сегодня забытый, был соратником Ленина и Троцкого, одним из самых выдающихся руководителей советского госу­ дарства и покойного коммунистического Интернацио­ нала, фактически не пережившего Ленина.
Я оставлю пока Истрати, вернувшегося 20 сентября 1928 г. на Кавказ, колесить по Грузии, Армении и Азербайджа­ ну, чтобы бросить свет на «исключительную судьбу» нашего общего друга: в моей памяти они неразделимы.
Христиан Георгиевич Раковский родился в Болга­ рии (1873) и стал румыном, когда родители, поме­ щики в Добрудже, выбрали румынское гражданство после изменения границы в результате русско-турец­ кой войны (1878).
Молодой студент, захваченный иде­ ей социализма, начинает действовать всюду, куда бро­ сает его судьба, сначала в своей стране, потом в Швей­ царии, где он изучает медицину и встречает основа­ телей русской социал-демократии: Плеханова, Веру Засулич, Аксельрода, а также Розу Люксембург.
Он даже, не знаю уж где, «пожал руку Энгельсу».
 Учится в Берлине, где знакомится с Вильгельмом Либкнехтом.
Высланный вскоре из Германии, он отправляется во Францию, в Нанси, затем в Монпелье, где защищает докторскую диссертацию по медицине.
Он присоединяется к «группе студентов-коллекти- вистов» и завязывает дружбу с молодыми социали­ стами де Монзи, Юбером Лагарделем, Эмилем Бюре, которые по-товарищески называют его «Рако».
 Когда 230 он встретит их 20 лет спустя, все они будут уже зна­ менитыми.
Он женится на русской девушке и едет к ней в Санкт-Петербург, но вскоре его высылают из России.
Располагая некоторыми средствами, он дает деньги «Искре», русской социалистической газете, ин­ спирируемой незнакомцем по имени Ленин, и публику­ ет в ней статьи, подписываясь «Инсаров».
 Сотрудни­ чает в главных социалистических изданиях Европы и пишет ценные книги о Меттернихе, Франции, Румы­ нии.
 От него, из его корреспонденций в «Юманите» Жореса, мир узнал о мятеже на броненосце «Князь Потемкин-Таврический».
 В 1905 г. Раковский находил­ ся в Констанце, куда пришел мятежный корабль.
 Он свободно изъяснялся на шести европейских языках. Вернувшись во Францию, он закончил юридичес­ кий факультет, а потом решил заняться медицинской практикой, обосновавшись в Больё на Луаре.
 После смерти жены он едет в Румынию, откуда его высыла­ ют. Он решает тогда выбрать постоянным местом жительства Францию и принять французское граждан­ ство. События помешали ему. (Я пишу по памяти и рискую совершить хронологические ошибки, но они не имеют значения для точности передачи событий жиз­ ни Раковского.)
 Балканская война 1912 г. возвращает его в Румы­ нию. Там он знакомится с корреспондентом «Русской мысли» — неким Львом Троцким.
Оставим в стороне многочисленные перипетии и приключения, выпавшие на его долю, — вместе с предшествующими они сто­ или ему шести высылок из разных стран с начала XX века.
 «В отличие от Гомера две страны боролись за честь не считать себя местом моего рождения», — говорил он де Монзи, своему первому биографу во Франции (я был инициатором этой книги).
 Когда нача­ лась первая мировая война, Раковский — один из вид­ нейших деятелей социалистического Интернационала. Он представлял балканские партии на международных  конгрессах.
 В 1915 г. он участвует в работе Циммер- вальдской конференции. Русская революция застает его в тюрьме в Яссах, он сидит уже много месяцев, русские солдаты его освобождают.
 Вихрь событий увлекает его в Россию и дает ему новую жизнь. Дружба с Троцким определяет его ориентацию, втягивает на большевистский путь. Партия, т. е. прак­ тически Ленин, использует его многочисленные талан­ ты на различных должностях, пока не поручает ему ведение войны и дипломатию на Украине.
 Он участву­ ет в 1919 г. в создании коммунистического Интерна­ ционала. В этом же году Съезд Советов Украины вы­ бирает его председателем Совнаркома. «Предложение», как полагается, исходит от Ленина, в согласии с Троц­ ким.
Почему этот румыно-болгар, уже почти француз, образец европейца, получает, по его выражению, «дво­ рянство» советско-украинского гражданства? Я объяс­ нил это в 1975 г. в журнале «Est et Ouest», которого почти никто не читает, поэтому я цитирую:
 «После Брест-Литовского договора (март 1919) Украина пред­ ставляла собой картину, сложность которой, путаница бесчисленных политических и этнических групп и под­ групп не поддается описанию в нескольких строчках, — подлинный пандемониум враждующих партий, соперничающих организаций, ненавидящих друг друга группок, воодушевляемых национальными страстями, политической ненавистью, социальными требования­ ми, религиозным вдохновением.
Большевики и мень­ шевики, русские и украинцы, социалисты-революцио- неры правые и левые, боротьбисты, максималисты, бундовцы, сионисты, федералисты, анархисты (раз­ личных тенденций), националисты, кадеты, казачьи формирования, черносотенцы (здесь следует остано­ виться, хотя можно бы продолжать).
Ленину нужно было резать по живому.
Мастер использовать раз­ личные компетенции, ставить нужного человека на нужное место, он заявил своему окружению: на Укра ине требуется человек, который не был бы русским, но не был бы и украинцем, не был бы ни большеви­ ком, ни меньшевиком, ни социалистом-революционе- ром, ни боротьбистом, ни максималистом, ни бун­ довцем, ни сионистом, ни..., ни..., ни...; такой человек есть, это Раковский».
 Миссия Раковского, немедленно кооптированного в высшие органы советского государства — ЦК и ВЦИК, — состояла в осуществлении политической линии Кремля.
 Но управление Украиной, страной, превышающей размерами Францию, предполагало значительные возможности проявления собственной инициативы, импровизации, интерпретации приходив­ ших сверху декретов.
Человек энциклопедической куль­ туры, Раковский успешно справлялся с делом.
В этом отношении никого из руководителей нельзя было с ним сравнить. Что не помешало в 1923 г. снять его со всех высоких постов по обвинению в интеллектуаль­ ном попустительстве Троцкому.
Он был отправлен полномочным представителем СССР в Лондон, а на следующий год в Париж.
Все политические и дипломатические комментато­ ры Запада рассматривали новые назначения Раков­ ского как большую честь, как лестное продвижение вверх.л
 Все они ошибались, ничего не понимая в совет­ ско-коммунистических делах.
 В это время для быв­ шего политического лидера, устраненного от власти, удаленного из центра, который принимает решения, посольство означало немилость, этап на пути к окон­ чательному падению.
Несмотря на это, Раковский в Лондоне и Париже, как и в 1922 г. на памятной кон­ ференции в Генуе под руководством Чичерина, выпол­ нял свою трудную миссию интеллигентно и умело, вызывая восхищение «буржуазных» собеседников.
 Он проявляет свои многочисленные способности.
Он на­ ходит во Франции друзей юности: де Монзи, Лагарде- ля, Бюре, которые рады встретить Рако...
 В 1927 г. его карьера внезапно заканчивается, его отзывают в Москву.
Таков был этот исключительный человек, которого Истрати неожиданно встретил в Астрахани: лишенным всего, преследуемым, больным, не имевшим никакой помощи, поедаемым клопами и комарами.
Сталин готовится уничтожить его мораль­ но и физически. ♦
 * *
Исколесив Закавказье, побратавшись с разного ро­ да местными властями, но также и с простыми людь­ ми, славящимися своей гостеприимностью и деливши­ мися с ним своими секретами, Истрати садится на пароход, чтобы вернуться в южную Россию.
В декабре 1928 г. он проводит три месяца в Киеве, где снимают фильм по его книге.
В конце года Истрати возвра­ щается в Москву, изнемогающий от усталости, впе­ чатлений и противоречивых чувств.
 Он много видел, много слышал, много размыш­ лял, и он остается верным коммунизму, «советскому эксперименту».
Он по-прежнему убаюкивает себя аб­ страктными принципами, идеальными концепциями, отвергающими реальность, но он увидел и услышал столько противоречащего теории, что разум его глу­ боко встревожен. Он верит, что нужно сказать правду, дабы бороться с бюрократическими извращениями в партии, с несправедливостью, которую он видел всю­ ду, с многочисленными пороками нового общества. Он верит, что поможет победить справедливости, к которой питает неукротимую страсть.
 В течение долгих месяцев визита, подходившего к концу, сотни скромных пролетариев находили его, чтобы сказать горькую правду, если можно было бесе­ довать без свидетелей.
Истрати не знал русского, но на юге и на Украине к нему приходили румыны и гре­ ки, жившие там в большом числе.
Многое услышал  он в Молдавии и в Одессе, где не случайно один из районов назывался Молдаванкой.
Многие из несчаст­ ных собеседников приходили, чтобы «одолжить» у не­ го денег, и он охотно их давал, ибо был тогда богат — со времен Сталина иностранные «попутчики» пользу­ ются правом на щедрые авторские гонорары.
После возвращения из Афин в СССР ГПУ перестало перма­ нентно следить за Истрати и Казандзакисом; их оста­ вили в покое, и они могли легче завязывать контак­ ты с простыми смертными.
В то время как Истрати начинает ощущать внут­ ренний разлад, Казандзакис, наоборот, зубами дер­ жится за свое блаженное одобрение сталинского по­ рядка (каких-нибудь десять лет спустя он будет вос­ хвалять диктатуру генерала Франко в Испании).
Сто­ ит напомнить, что в 1927-28 гг. советский режим еще не был тем, чем он стал в 30-е годы.
Визит Истрати имел место до ужасов коллективизации и до неописуе­ мой жестокости, неразрывно связанной с пятилетни- ми планами.
Наши путешественники еще могли встре­ чать искренних коммунистов, производивших хорошее впечатление и дававших сентиментальные поводы для того, чтобы не утратить надежды.
Вскоре эта порода подвергнется уничтожению, но безжалостная чистка партии Ленина, предпринятая Сталиным, только на­ чиналась.
Сотни, потом тысячи честных коммунистов, обвиненных в ереси, будут заключены в тюрьмы, вы­ сланы, но в это время Истрати еще находит их — они ему жалуются, они откровенничают: в Троцком и его товарищах они видят «золотой запас революции», обещание лучшего будущего.
Короче, Истрати, разрываемый сомнениями, вер­ ный своим убеждениям и вдохновляемый долгом сви­ детеля, еще верит, что он сможет все это примирить.
Чтобы свалить тяжесть с сердца, он пишет два — одно за другим — письма в ГПУ, в которых, подтверждая свою верность коммунизму и советской революции,  просит разрешения написать правду о недостатках и болячках режима, с тем чтобы способствовать его исправлению в соответствии с великими принципами.
 Он даже считает возможным убеждать ГПУ в необхо­ димости прекратить преследования оппозиционеров, т. е. Троцкого и его друзей, и разрешить в партии и профсоюзах тайное голосование.
 Можно себе предста­ вить презрительный смех, каким были встречены в ГПУ эти послания.
Но Истрати ничего не подозрева­ ет.
 В конце декабря он живет в Ленинграде, где в по­ следний раз, как думает, он дружески общается с Ру­ саковыми.
 Русаков — старый рабочий, отец шестерых де­ тей.
Семья живет в одном из петербургских доходных домов.
Квартира состояла из десятка комнат -г де­ вять членов семьи Русаковых занимали 4 комнаты, жилищный кооператив помещался в остальных.
 В фев­ рале 1928 г., уже в Москве, готовясь к отъезду, Ис­ трати узнает потрясающую новость.
Некая коммуни­ стическая дева, хитро маневрирующая, чтобы захва­ тить одну из русаковских комнат, спровоцировала отвратительную сцену в квартире и осмелилась уда­ рить по лицу Любу, мягчайшего человека, милейшую и симпатичнейшую женщину.
 «Ленинградская правда» опубликовала гнусную статью, каждое слово которой было ложью, требовавшую ареста отца Любы — Русакова, бессовестно клевеща на него в выражениях, которые равнялись требованию смертной казни.
Истрати двоился и троился, чтобы спасти семью друзей от ужасной опасности.
Он понял наконец, что это не местный или эпизодический случай, что это не личное дело одной семьи, но модель мира, в котором утверждается тяжелая и беспощадная бюрократичес­ кая машина, готовая раздробить безупречно невинных людей.
 Он вмешивается, шлет телеграммы, звонит по телефону, пишет, кричит как может, обращается во все компетентные органы, доходит до Калинина, тре­ буя справедливости.
 Нужно прочесть и перечесть гла­ ву его книги, посвященную «делу Русакова», чтобы хо­ рошо понять эту мрачную историю и, как он это сде­ лал, осудить так называемый советский режим.
Истрати окончательно теряет иллюзии, разочаро­ вывается и перестает мыслить обманными форму­ лами псевдодиктатуры пролетариата.
 Слабая полити­ ческая культура странствующего самоучки еще не позволяет ему отвергнуть навязанные троцкистской оппозицией клише о борьбе классов там, где нет ни борьбы, ни классов, о вреде бюрократии, в то время как партия über alles является советским государством.
Но его интуиция сильнее укоренившихся идей.
15 фев­ раля 1929 г. он возвращается в Париж разбитый, боль­ ной, дезориентированный, не знающий, кому и чему доверять: он не может ни говорить, ни молчать, ни писать, ни отказаться от слова.
 На следующий день приезда он приходит ко мне, он рассказывает... ♦ * ♦
Минуло полвека, и невозможно сегодня передать дословно обрывочный, всегда искренний, часто образ­ ный, не всегда связный, иногда противоречивый рас­ сказ; его восклицания, его гнев выражали ненависть к несправедливости, сочувствие ее жертвам.
 Все это есть в книге «К другому пламени» и позднейших про­ изведениях.
 Но он не знал, с чего начать.
Громоглас­ ный свидетель в пользу псевдосоциалистического ре­ жима, он спрашивал теперь с тревогой — может ли он опровергнуть сам себя, поймут ли его.
 Очень убеди­ тельно он объяснится с коммунисткой и троцкисткой Магдаленой Маркс в беседе, опубликованной в париж­ ском бюллетене «Contre le Courant» (№23) под заго­ ловком «Панаит Истрати говорит нам...»
Он очень хорошо объяснил свое прежнее отношение и отказ от  него: «Только в последние три месяца моего визита... чары исчезли, вуаль внезапно спала и подлинная ситу­ ация, абсолютно очевидная для всех людей доброй воли, открылась мне во всей ее жестокости».
Растерянность его дошла до высшей точки, когда пришло невероятное письмо Ромена Роллана, в кото­ ром тот уговаривал Истрати не публиковать двух по­ сланий, адресованных ГПУ.
Пятьдесят лет спустя нельзя читать это письмо без изумления: Р. Роллан на­ ходит «замечательными» два наивных послания Ис­ трати, но «вы не должны в данный момент их публи­ ковать или позволить их публиковать Борису либо друзьям Сержа».
 И далее: «Эти страницы священны. Они должны быть сохранены в архивах вечной (?!) Революции. В ее золотой книге (??!!). Мы любим вас еще больше за то, что вы их написали. Но не печа­ тайте их!» И т. д.
Иначе говоря: правда недостаточно хороша, что­ бы ее можно было сказать, публика нуждается в том, чтобы ее обманывали, необходима религия для на­ рода, следует «начинять голову» пролетариата.
Ис­ трати в отчаянии.
 В 1921 г. Р. Роллан спас его после попытки самоубийства, помог выйти из душевного кризиса, поддержка и протекция Роллана сделала Ис­ трати писателем, знаменитостью.
Как спорить с ним, как не послушаться настояний, носивших такой кате­ горический характер?
Я присутствовал при «буре в черепе», как выражался старик Гюго.
Мы жили рядом, в соседних домах, выходивших на авеню Терн.
Панаит снял большое, почти пустое ателье и ходил по нему из угла в угол, сильно жести­ кулируя.
Мы навещали друг друга почти ежедневно и не говорили ни о чем другом, кроме его советского опыта, книги, которую он должен написать и которую он не напишет...
«Я не могу! Я не могу! — кричал он в ярости, — я не могу не послушаться Ромена Ролла­ на!» И продолжал ходить из угла в угол, размахивая  руками, как мельница крыльями.
Я понимал его рас­ терянность и не старался повлиять на него, чего так боялся Р. Роллан: каждый должен выбирать себе путь по своей совести...
Но наши бесконечные разговоры продолжались на ту же тему; поскольку в это время я внимательно читал советскую прессу, я неизменно утверждал его в правильности недавно сделанных им выводов, цитируя из бесспорного источника факты, иллюстрировавшие реальное положение трудящихся, живших под так называемой диктатурой пролетариа­ та. Истрати, несмотря на все то, что он уже знал, не переставал поражаться, я же, со своей стороны, не сознавал эффекта, который производили на его душу мои красноречивые цитаты.
В один прекрасный день он мне заявил: — Знаешь, я попросил Виктора (Сержа) собрать воедино всю информацию, которую он мне сообщил.
 Он сделал это, все написал, я ему заплатил (теперь, через полвека, уж не помню сколько) — у меня дого­ вор с издательством (Ридер), я опубликую это досье под моим именем! Озаглавлю: «Советы 1929».
Я ответил: — Ты с ума сошел. Что за странная идея? Чита­ тели ждут твоего свидетельства, они знают твой стиль, твою живость, им не нужно досье...
Он настаивал, мы дружески поспорили, каждый из нас повторял свои аргументы.
Затем мы загово­ рили о другом.
 А на утро вернулись к спору...
Бедный Панаит повторял свои доводы, я делал то же самое. Разговор прерывался отступлениями от темы, иногда приступами смеха; затем он впадал в глубокую мелан­ холию, жалея угнетенных и проклиная угнетателей всех видов.
Нередко он вдруг вспоминал свое прошлое, воспоминания детства, случаи из былого, уступая часто удовольствию пошутить.
 Однажды, говоря о женщине с бурным темпераментом, он воскликнул: «Она могла забеременеть, взглянув на кальсоны, су­  шившиеся во дворе!» — и хохотал, как большой ребе­ нок.
В другой раз, говоря о своем происхождении, он заявил мне: «Я не знаю, кто был мой отец. Думаю, что он, должно быть, был еврей».
 И он разразился саркастическим смехом, который звучал как вызов неизвестно кому. (По свидетельству Эдуарда Рэйдона, первого биографа Истрати во Франции, его отец был греческий контрабандист, но я цитирую моего красно­ речивого собеседника, полного фантазии и странных задних мыслей.)
В то же время в вопросах своего соци­ ально-политического опыта он был очень серьезен, до беспокойства.
Как я упомянул, в это время я внимательно читал советскую прессу: кроме «Правды» и «Известий», которые время от времени давали на последней стра­ нице информацию, не привлекавшую внимания дип­ ломатов и иностранных корреспондентов, я изучал «Труд», «Комсомольскую правду», «Вечернюю Мос­ кву», «Рабочую газету», «Бедноту», «Красную газе­ ту», «Зарю Востока», харьковского «Пролетария», а иногда и другие листки.
Я собирал обильную подлин­ ную документацию, очень богатую и разнообразную, по всем вопросам, волновавшим Панаита, и он жадно слушал меня.
Однажды он внезапно вскочил, прошел­ ся большими шагами по комнате, остановился и, тор­ жествующе глядя на меня, произнес: «Знаешь, это ты должен написать эту книгу!»
Пораженный, я возразил: «Ты спятил? Что ты еще выдумал? Читатель хочет твою книгу, а не мою! И мы возобновили наш напрасный спор, не придя ни к чему.
 Оба повторяли ранее сказанное.
Спор продол­ жался и в следующие дни.
Приближалось лето. Во­ круг нас все говорили только об отъезде из города. Панаит не мог больше усидеть на месте, и он хотел выехать, не помню уж куда. Однажды он мне заявил: «Слушай. Перестань глупить. Я дам тебе (не помню цифры), ты
сможешь поехать на юг и написать там  книгу. Ты не можешь остаться один в Париже ле­ том...»
Я обозвал его идиотом, мы снова начали спо­ рить, но, чтобы заставить его замолчать, я неосто­ рожно добавил: «К тому же, у меня только этот мос­ ковский костюм, на юге в нем будет слишком жар­ ко...»
Панаит, со своей обычной ловкостью, под­ хватил мяч на лету: «Вот именно. Я тебе дам (столь­ ко-то), ты купишь себе летний костюм и сможешь поехать на юг, где напишешь книгу... Ведь у тебя все материалы готовы... А через полгода после публи­ кации я объявлю, что ты — автор!»
Ему казалось, что он нащупал мое слабое место.
 Я знал скромную и спокойную гостиницу в Каркоране, на берегу моря...
И огромная работа по собиранию материалов — неужели ей суждено остаться неисполь­ зованной? Ведь я затратил на нее столько времени... Тем не менее, я сопротивлялся, Панаит бушевал, мы продолжали бесполезный спор, наконец, я сказал: «Ладно. Я тоже приготовлю тебе досье, которое ты используешь, как ты это сделал с первым, но при ус­ ловии, что ты сам, твоими чернилами, напишешь свидетельство, которого ждут читатели.
16 месяцев ты изучал Советский Союз, ты не можешь теперь отказаться.
 Если ты не напишешь, я тоже не напишу».
Истрати долго не сдавался. Опустим наши последние напрасные споры. Однаж­ ды утром я нашел его спокойным, сияющим, удовлет­ воренным: «Решено, — заявил он мне. — Я напишу мою книгу, ты напишешь свою, а я опубликую все три».
Пораженный, я реагировал по-своему, вышучивая странную идею: «Это — абсурд! Три книги, в том числе два досье, на одну и ту же тему, разных стилей, разных авторов... Но досье — это не книга. Я не читал «Советы 1929», но я уверен, что всё вместе превра­ тится в какофонию. Никто ничего подобного не ви­ дел...»
Панаит загремел: «Мне наплевать! У меня до­ говор с издателем, он опубликует все, что я напишу. Я напишу Роберфрансу, объясню, кто другие авторы, объясню почему, вот и все. Значит, договорились?».
Еще немного поспорив, настаивая на разнородном и нелогичном характере подобной публикации, я в конце концов сдался.
 Мне пришло в голову, что и Па­ наит сдался, убежденный мною, и что он напишет свой исключительный рассказ искреннего коммуниста, потерявшего иллюзии.
 Я рассчитывал также, что по зрелом размышлении он поймет странность этой трилогии и использует наши досье, не публикуя их.
 Таким образом, работа, затраченная на изучение со­ ветской прессы на протяжении многих лет, на что- нибудь пригодится. К тому же, я был без работы и без денег, а тут подвернулась временная работа. Не говоря уж о возможности снова увидеть Средиземное море... Через несколько дней мы расстались. Я выехал с чемоданом, набитым вырезками из советских га­ зет, в Каркоран: маленький скромный, чистый, тихий отель, идеальный для работы.
 Мой друг Жан Бернье, которому я рассказал о проекте «досье», присоеди­ нился ко мне. Каждый вечер он читал написанное мною за день и подбодрял словом и жестом...
Мог ли я по­ дозревать, что десять лет спустя он станет сторонни­ ком Гитлера, в ту пору союзника Сталина, и что Ка­ зандзакис будет петь гимны генералу Франко?
Шек­ спир говорил: «Беда кладет человеку в постель стран­ ных партнеров».
 Более современный автор перефра­ зировал эту мысль: «Политика заставляет выбирать странных партнеров для постели».
 Заканчивая работу, я задумался, как озаглавить этот пакет цитат? Бернье предложил: «Нагая Россия».
Мне это не нравилось, но ничего лучшего не приду­ малось.
Пусть Панаит решает. Он принял заголовок. Пусть будет так. Книга выйдет в декабре, после двух других.
 * * *
 Я прочитал «Советы 1929» после выхода книги.
 К моему великому удивлению, это не было досье, о котором мне говорил Панаит, хотя в нем имелись от­ личные документы, но написанный от первого лица текст, как если бы автором был сам Истрати.
Книга выражала взгляды т. н. троцкистской оппозиции: осуждала нараставшее своеволие и злоупотребления бюрократии, требовала восстановления демократичес­ ких норм в партии, критиковала благосклонное отно­ шение к зажиточным крестьянам и т. д. В основном, она не противоречила официальным лживым догмам, о чем, впрочем, заявляли сами троцкисты на съезде в 1927 г.: «Никаких принципиальных расхождений с партией у нас нет».
В книге говорилось о пролетари­ ате, диктатуре пролетариата, т. е. о фикциях.
Неко­ торая видимость демократии предусматривалась лишь для внутреннего партийного употребления, но не для трудящихся.
И главное, ни слова о тайном голосо­ вании, т. е. издевательство вместо голосования, даже в партии.
Бухарин осуждался за свой лозунг обогаще­ ния крестьян, но Троцкий говорил то же самое до него.
«Советы 1929» приняли всерьез даже скандальный Шахтинский процесс, зловещее издевательство над правосудием, отвратительный обман.
Можно задать вопрос: читал ли Истрати это поразительное «до­ сье», прежде чем публиковать под своим именем?
 Возможно. Но ему это было безразлично, он особенно не приглядывался: ни логика, ни последовательное развитие идей его не волновали, он давал волю своему темпераменту.
Написал ведь он: «Я, возможно, так и остался навсегда ребенком».
Что же касается бюро­ кратии, неутомимо осуждаемой, то разве не была она партией, той самой, о которой Троцкий заявил: «Никто из нас не хочет и не может спорить с волей партии.  В конечном счете, партия всегда права. Можно быть правым только с партией и через партию, ибо история не дала другого пути разуму».
Мое безличное досье носило совершенно иной ха­ рактер: оно представляло собой коллекцию бесспор­ ных фактов, почерпнутых из официальных источни­ ков, рисовавших подлинную картину советской дей­ ствительности и опровергавших все измышления от­ носительно режима, установленного Лениным и завер­ шенного Сталиным.
Цитаты были подобраны с уче­ том их принципиального значения: они опровергали теории Ленина относительно отмирания государства, ликвидации полиции, постоянной армии, бюрокра­ тии, относительно свободы печати.
 Они свидетель­ ствовали о том, что советская практика противоречи­ ла программе Октябрьской революции.
Ленин обе­ щал: «Борьба партий за власть может развиваться мирным путем в советах».
Теперь Бухарин и Томский заявляли: «У нас... одна партия находится у власти, все остальные в тюрьме».
Вслед за Лениным «Из­ вестия» повторяли: «Диктатура пролетариата... это власть, не ограниченная никаким законом».
И так далее. Все эти документы собраны в моей книге-досье, которую можно переиздать сегодня под заголовком: «СССР 1930», который напомнил бы о книге Кюстина «Россия 1839», опубликованной за век до «Нагой Рос­ сии».
 Тем временем Истрати напечатал в «Нувель ревю франсэз» «Дело Русакова», включенное потом в книгу «К новому пламени», которая стала его личным вкла­ дом в трилогию.
 Книга вызвала некоторую сенсацию у читателей и хор враждебных голосов в сталинской прессе.
 Но Истрати питал иллюзии относительно продолжительности эффекта, произведенного книгой: необходимо было значительно больше, чтобы потря­ сти общественное мнение, отравленное, сформирован­ ное лживой, упорной, систематической пропагандой  многообразных коммунистических организаций и бес­ численных их филиалов и сателлитов.
Что же касается враждебных голосов, то они были типично сталин­ скими в своей ненависти, ругательствах и клевете в адрес Истрати.
Предела подлости достиг А. Барбюс, настоящая проститутка на службе советской власти, автор тошнотворной апологии Сталина.
 Коммунисти­ ческая печать превзошла себя в гнуснейшей клевете, когда вышла из печати «К другому пламени».
 Я знал по личному опыту, каких оскорблений можно ждать, если говоришь правду о судьбе народов, закабаленных большевистскими выскочками.
Самым жестоким испытанием для Истрати был разрыв с Р. Ролланом, поведение которого, не опустив­ шись до уровня Барбюса, было отвратительным и жалким.
Интеллектуальное и моральное падение этого мыслителя-индивидуалиста, ставшего сталинистом, выразилось, в частности, в письме Жану Геенно, в ко­ тором говорилось, что соавторы трилогии «спрята­ лись под плащом Истрати».
Выше рассказано, как в действительности обстояло дело. И другие пассажи письма отличаются исключительной низостью.