Человек запада Часть третья

Неизвестный «Фрайкунст». Человек запада

Часть третья

Борис Ильич Вершилов не успел написать мемуаров. А ему было бы что рассказать. Вершилов ушел, не оставив ни слова ни о себе, ученике Евгения Вахтангова по Мансуровской студии, ни о Ксаверии Борисовиче из булгаковского «Театрального романа», прототипом которого был он, Вершилов. (После того как Булгаков напечатал первую часть романа «Белая гвардия» в журнале «Россия», Борис Вершилов, режиссер 2-й студии Художественного театра, позвонил ему и пригласил в МХТ, где Михаилу Афанасьевичу было предложено написать на основе романа пьесу. Пьеса, как известно, получила название «Дни Турбиных».)

А с каким трепетом он мог бы поведать о бесстрашии двух великих российских Дорис – Ольги Леонардовны Книппер-Чеховой и Лидии Михайловны Кореневой, которые встали на его защиту, когда его, «безродного режиссера», пытались уничтожить точно так же, как десятилетиями раньше стерли с лица земли созданные им еврейские, а потому и «безродные», театры «Фрайкунст» («Свободное искусство») и киевский ГОСЕТ.

Прошло почти полвека после его смерти. Стали появляться статьи, воспоминания, мемуарные рассказы людей прошлого века. Нет-нет да проскакивало на страницах имя Вершилова.

Григорий Померанц, философ, культуролог, писатель, узник ГУЛАГа, рассказывал, что его мать играла в еврейской театральной студии «Фрайкунст», а он не пропускал ни одной постановки и обсуждал их достоинства с главным режиссером Борисом Вершиловым.

Народный артист СССР Евгений Весник  вспоминал, что в 1940 году, когда он поступил в Щепкинское училище, то занимался у замечательного педагога Бориса Вершилова.

В одной из статей о Татьяне Дорониной сообщалось, что она стремилась в Художественный театр, но ее, звезду (хотя в те времена так об актерах не говорили), первую студентку курса и любимую ученицу лучшего мхатовского педагога всех времен Бориса Ильича Вершилова, в Художественный не пустили... И Владимир Высоцкий не забыл Вершилова: «Раньше я пел без гитары, стучал ритм по столу. Правда, в детстве родители силком заставляли меня играть на рояле, а потом, когда я учился в театральном, Борис Ильич Вершилов, друг Станиславского и учитель очень многих людей, сказал мне: «Вам очень пригодится этот инструмент» – и заставил меня овладеть гитарой. Он прочил мне такую популярность, как у Жарова, и поэтому, дескать, необходимо уметь играть на гитаре».

Вот так я и собрал горсть строчек: Борис Ильич Вершилов (6.04.1896 – 26.12.1957) – русский советский режиссер. Заслуженный артист РСФСР, ученик Е. Вахтангова. Работал во 2-й студии МХТ (1919 – 1924), МХАТе (1924 – 1930), Оперном т-ре им. Станиславского (1926 – 1931, 1937 – 1939). Участвовал в постановке спектакля «Безумный день, или Женитьба Фигаро» (1927, МХАТ), «Борис Годунов» (1929, Муз. т-р им.

Станиславского), «Реклама» (1930, МХАТ), «Уриэль Акоста» (1940, Малый театр). Поставил спектакли: «Дама-невидимка», «Грушенька»; с 1932-го вел педагогическую работу, с 1945-го преподавал в школе-студии МХАТ.

О еврейских проектах Вершилова – театрах «Фрайкунст» и ГОСЕТ (Киев) – нигде не упоминалось.

Борис Вершилов

Первое мое прикосновение к «Фрайкунсту» произошло при создании статьи о Вере Каган-Шабшай, постановщице танцев, пытавшейся возродить еврейский балет и пантомиму. Благодаря сохранившимся рабочим записям, которые вела Вера, удалось восстановить названия спектаклей, шедших на сцене этого театра: «Гойлом» (по пьесе Г. Лейвика в постановке Бориса Вершилова), «Ботвин», «Гирш Лекерт» (либретто Г. Лейвика). К этому списку затем прибавятся и шолом-алейхемовские рассказы, с которых и начинал «Фрайкунст».

Второе прикосновение к этому театру случилось во время написания статьи о Мнухе Брук, которая участвовала в еврейском балете Веры Каган-Шабшай. Кстати, в актерскую биографию Мнухи Брук не верили даже ее близкие – это казалось легендой. Но подтверждение тому я обнаружил в программке спектакля «Гирш Лекерт», которую прислала мне Галина Юсина, дочь Бориса Вершилова: роль одного из мальчиков исполняла Мнуха Брук. Галина Юсина, проживающая ныне в Америке, выслала мне и копии статей того времени, посвященных работам студии «Фрайкунст». В своем сопроводительном письме она сообщила, что родители не вели дневников и далеко не все рассказывали им, детям, а из того, что она и ее сестра знали, – многое забылось.

Борис Вершилов познакомился со своей будущей женой, актрисой Эстер Бонгард, в «Габиме». (В программке спектакля «Гирш Лекерт» значится, что роль Рейзл исполняла Эстер Бонгард.) Галина Юсина считает, что важную роль в создании «Фрайкунста» и киевского ГОСЕТа сыграли ее отец и мать, а также сестра матери – Дора Бонгард.

История киевского ГОСЕТа более или менее известна, а «Фрайкунст» – белое пятно в исследовании еврейской культуры. Но сегодня выцветшие газетные статьи возвращают нам названия спектаклей, имена режиссеров, авторов пьес, актеров, а также интриги, взорвавшие театр изнутри. Сегодня мы можем сказать, что рождение московского еврейского театра-студии «Фрайкунст» пришлось на осень 1926 года. Известен и адрес – Тверская улица, где в маленьком помещении ютился этот театр.

Не стоит пересказывать статьи, посвященные «Фрайкунсту» (как постановкам, так и интригам вокруг них), – их надо читать. Они – единственные дожившие до наших дней свидетели рождения и смерти «Свободного искусства».

Эстер Бонгард

«Гойлем»

(Евр. театр-студия «Фрайкунст»)

Студия «Фрайкунст» организована два года назад группой любителей драматического театра. Студия ставит своей задачей создание нового еврейского театра, воспитание новых актерских сил для еврейской сцены.

Первая большая постановка молодого театра (пьеса «Гойлем» Лейвика) убеждает нас в том, что мы имеем дело с серьезной, вдумчивой и кропотливой работой и что в коллективе театра имеется ряд крепких молодых актерских сил.

Одного нельзя простить молодой студии, это – выбора пьесы. «Гойлем» Лейвика – ветхая легенда, до краев наполненная мистицизмом. Все происходящее на сцене кажется таким далеким и нелепым для современного зрителя. Правда, пьеса дает богатый материал для актерской игры. Студия под руководством режиссера Вершилова училась на «Гойлеме», пробовала свои силы. Но выходить «на улицу» с этой пьесой не стоило. За выбор пьесы руководители студии не заслуживают похвалы.

«Фрайкунст» пока находится в весьма «беспризорном» состоянии. Евсекция Наркомпроса должна была уделить внимание студии, помочь ей пойти по верному идеологическому руслу.

Г. Р. (нрзб. – Я. Т.)

и И. И. Лебедева.

«Известия», 23 мая 1927

(Здесь и далее стиль оригиналов сохранен; следует отметить, что названия пьес и имена драматургов в приведенных заметках пишутся по-разному. – Я. Т.)

Театр и музыка

Гастроли московского еврейского театра-студии «Фрайкунст»

Еврейский театр «Фрайкунст» встретил со стороны еврейской трудящейся массы самое радушное к себе отношение.

Постановка «Ботвин» прошла с большим художественным успехом у строителей, кожевников, швейников и совслужащих.

Перед городской еврейской аудиторией театр выступил с пьесой «Гойлом». Выбор этой пьесы нельзя признать удачным. Пьеса идеологически не выдержана. Густая уснащенность символики затрудняет восприятие пьесы.

Но «Гойлом» блещет своими формальными достижениями.

«Гойлом» – классическая вещь, в которой театр проявляет себя с наибольшей силой и эффектом. И потому спектакль захватывает, хотя содержание его и не доходит до зрителя.

Этот спектакль показал, что значительны успехи этого молодого еще театра и какой глубиной творческой режиссерской мысли обладает театр.

Коллектив еще окончательно не оформился и ему нужно еще много работать над собой. Задатки к тому, чтобы стать ценным коллективом, у него имеются.

Ло.

«Нафтоля Ботвин»

(Евр. студия «Фрайкунст»)

Несколько лет назад в Польше был казнен молодой рабочий, девятнадцатилетний комсомолец Нафтоля Ботвин, убивший провокатора, агента дефензивы Цехновского.

Этот период героической борьбы польского комсомола молодой драматург Вавиорка положил в основу своей пьесы «Нафтоля Ботвин».

Кажется, это у нас первая пьеса, рисующая борьбу зарубежных рабочих. Такие пьесы нужны советской сцене. Они помогают интернациональному воспитанию рабочих масс, в особенности молодежи.

Автор не плохо справился со своей задачей. Ему удалось нарисовать уголок революционного движения в Польше, показать совместную борьбу польских и еврейских рабочих.

Отдельные сцены сделаны с известным политическим чутьем и художественным вкусом. Особенно ярко получилась «вечеринка» в доме Ботвина в одну из годовщин Октябрьской революции, когда рабочие и работницы под тихие звуки старой рабочей песни говорят о Москве, об отечестве международного пролетариата.

Молодая студия «Фрайкунст», работающая под руководством режиссера Вершилова, показала этим спектаклем свое лицо. Революционные устремления этого театра-студии, внимательное и добросовестное отношение к материалу, наличие ряда молодых и свежих дарований заставляют нас внимательно отнестись к новой студии.

В рецензируемом спектакле особенно выделяются М. Ойбельман, прекрасно сыгравший Ботвина, Альтман (Цехновский), Лихтенштейн (начальник дефензивы). Не плохо провели свои роли Дубровинская, Фридман, Ницберг и Слоним.

При хорошей игре всего коллектива и неплохом материале спектакль получился вполне удачный.

Плохо только одно. Сцена в украинском клубе (по Тверской ул.), где приютилась студия, – малюсенькая. Негде повернуться. Особенно это бросается в глаза при массовых сценах. Нет места для установки декорации. Нельзя развернуться. Все это в значительной степени мешает и постановке, и игре.

Г. Рыклин

«Ботвин»

Московская театр-студия «Фрайкунст»

Не будет преувеличением сказать, что при нынешнем репертуарном кризисе в еврейском театре пьеса А. Вевиорко «Ботвин» – крупное явление не только потому, что тема о подпольной работе и борьбе польских коммунистов весьма актуальна, не только потому, что кровь замученного коммуниста Нафтоли Ботвина еще не остыла, и что тысячи Ботвинов еще томятся в тюрьмах мировой реакции, но заслуживают внимания и драматические достоинства пьесы. В пьесе играют не только люди, но и вещи. Так, офицерская шинель и сутана ксендза играют первостепенную роль в судьбе главных героев – как в пользу, так и во вред им: офицерская шинель сперва спасает провокатора Цехновского, затем помогает ему же добиться карьеры и, наконец, губит его. Эффектно построена сцена в будуаре мадам Рудак, жены фабриканта, где Цехновский (тогда еще не провокатор) добивается получения черного списка рабочих (застрельщиков забастовки) и, застигнутый мужем Рудак, стреляет в него. В целом пьеса насыщена действием, борьбой между двумя классовыми врагами. Те и другие показаны в условиях «войны и мира»: дома, в кафе и на фабричном дворе, где разгорается забастовка. Ее персонажи – живые люди. Характеристика их, данная автором, в некоторых случаях исчерпывающа. Таков, например, Ботвин. Разнообразными красками намечена характеристика Цехновского, рабочего-провокатора, погибшего от руки Ботвина. В целом на пьесе лежит налет той революционной романтики, которая обычно вырабатывается в условиях подпольной борьбы.

Поставлена пьеса режиссером Б. Вершиловым весьма старательно, в духе психологического реализма. Тональная сторона удалась больше, чем пластическая, вследствие того, что в распоряжении режиссера имелась крохотная сцена украинского клуба. Оформление бедно, что зависит от слабости средств коллектива.

В ответственной роли Ботвина молодой актер Ойбельман дает убедительный, местами волнующий, образ. Артист счастливо избежал ложного пафоса. Менее удалась Альтману роль Цехновского. Умеренно, к сожалению, местами впадая в трафаретность, играл начальника польской охранки Лихтенштейн. Яркую комическую фигуру – представителя партии «Поалей-Цион» – еврейского соц. меньшевика дал Ницберг. Он же играл ксендза. Но его ксендз имеет больше общего с хасидом, чем с католическим «преподобием».

Из женских ролей запоминаются жеманная фигура трусливой домовладелицы (Слоним) и танцующая в кафешантане Эпштейн-Зося в песне о кошечке.

В общем, коллектив показал себя способным на серьезную творческую работу – были бы только средства и хорошее помещение.

О. Любомирский

«Современный театр»,

6.03.1928

Балет «Алеф», Вера Шабшай

Неужели погибнет «Фрайкунст»?

Советской печати часто приходится выступать в защиту попираемых культурных (нрзб. – Я. Т.). Поневоле приходится доказывать, что, пренебрегая молодыми культурными силами, мы позволяем себе расточительную роскошь.

Теперь, к сожалению, новый случай. Мы говорим о еврейском театре-студии «Фрайкунст».

Вот уже 4 года борется этот коллектив за право на жизнь, за право служить культурной революции.

Продукция «Фрайкунста» за 4 года бесспорно свидетельствует о творческих возможностях коллектива. Начав с вечера шолом-алейхемовских отрывков и световской агитки, «Фрайкунст» вскоре дал постановку «Гойлом» в крупно-театральном плане. И если эта пьеса пропитана бескрылой мистикой, духом обреченности старого гетто, то после этой работы «Фрайкунст» сразу нашел свое лицо, и революционными постановками «Нафтале Ботвин» и «Гирш Лекерт», показанными и в Москве, и в провинции, завоевал горячие симпатии еврейского рабочего зрителя. Об этом свидетельствуют отзывы общественных организаций Днепропетровска, Зиновьевска, Полтавы, Кременчуга, отзывы и общей и театральной прессы.

Этих успехов театр добился фактически без всякой помощи тех организаций, коим надлежит ведать культработой в нацменьшинствах. Театр судорожно цеплялся за жизнь, изыскивая всякие финансовые источники. Люди голодали. Все скудные средства уходили на постановки. В последнее время театр легализовался как трудколлектив Посредрабиса.

Но естественно, этот театр не мог уложиться в рамки трудколлектива и сразу стал нарушать его конституцию. Может ли в самом деле заинтересовать <…> режиссеров «выпечка» пьес с тем, чтобы дать заработок нескольким стоящим в составе студии! А ведь именно на этот путь толкает театр теория и практика трудколлективов бирж труда, уместные в других случаях, но отнюдь не приложимые здесь.

Ведь речь идет здесь о создании еврейского реалистического театра революционной тематики для массового рабочего зрителя. Ведь только для этого отдают «Фрайкунсту» и время, и силы режиссеры и актеры МХТ.

Простая истина. Но ее не могут понять некоторые товарищи из состава театра. И разгоревшаяся склока грозит гибелью этому с таким трудом уже 4 года строящемуся делу.

Не принимая безоговорочно художественный облик этого театра, мы считаем все же необходимым обратить на него внимание культотдела ВЦСПО. Надо предупредить распад коллектива, надо из фондов культработы среди нацменьшинств уделить театру малую толику, превратить его в передвижной рабочий театр с базой в Москве. Надо помнить, что театр прочно связан уже с еврейскими драматургами, входящими в МОАПП (Персов, Вевьерк, Кушнер), и что театр работает именно сейчас над двумя пьесами – одна из советской действительности (режиссер Хмелев), другая – острый памфлет Надира Хесселя в Америке.

«Фрайкунст» должен жить, этот театр нужен еврейскому рабочему зрителю.

В. Хандр

«Вечерняя Москва», 7.02.1930

«Фрайкунст» должен жить

Для разбора инцидента в театре «Фрайкунст» Мособлрабисом была выделена специальная бригада, которая установила, что еврейский театр «Фрайкунст» 4 года существует под руководством режиссера Б. И. Вершилова. Все это время Вершилов работает в театре, ничего за свою работу не получая. Под его руководством «Фрайкунст» превратился в высокохудожественную культурную единицу, тем более ценную, что культурных еврейских театров в столице очень мало, а в провинции нет совсем.

Однако, работая в течение 4 лет без всякого политического и организационного руководства со стороны соответствующих организаций, без всякой материальной поддержки, предоставленный самому себе коллектив фрайкунстовцев, героически переносивший трудности полуголодного существования, раскололся. Одна его очень незначительная часть, состоящая из 3 человек, желая ехать в провинцию для работы и этим улучшить материальное положение коллектива, противопоставила себя всему коллективу во главе с Вершиловым, настаивающему на предварительном накоплении художественной культуры и создании идеологически выдержанного репертуара. При этом первая группа (Браудо, Ницберг, Тамаркин) свою борьбу против второй повела недостойными методами (оговорами, склокой и пр.).

Бригада, выслушав обе стороны, рассмотрев материалы, ей представленные, а также выслушав целый ряд характеристик авторитетных лиц, данных как театру, так и его руководителю Вершилову, констатировала, что обвинение последнего в зажиме, недопущении других режиссеров, в связи с нэпманами и пр. – было недостойным вымыслом.

Бригада, с удовлетворением отметив бескорыстную и высокополезную деятельность Б. И. Вершилова, постановила считать его полностью реабилитированным.

Учитывая ценность «Фрайкунста», бригада, принимая во внимание его состав, считает этот театр самодеятельным кружком рабочих и служащих, объединившихся на почве стремления накопить театральную культуру и перерасти в передвижной театр высокой художественной ценности. В связи с этим бригада ходатайствует перед организациями о поддержке и принятии под свое руководство «Фрайкунста», пересмотрев его состав.

(Подпись отсутствует. – Я. Т.)

Дело коллектива «Фрайкунст»

За последние дни театральные отделы московской прессы и трудовая еврейская общественность уделяют большое внимание положению, создавшемуся в еврейском трудколлективе «Фрайкунст».

Московский Еврейский театр-студия «Фрайкунст» организовался осенью 1926 года под руководством реж. МХТ т. Б. И. Вершилова, собравшего вокруг себя группу еврейской актерской молодежи, работавшей до этого в различных еврейских театральных студиях.

Ставка на нового драматурга-режиссера, постоянный «молодой» актерский коллектив и, прежде всего, на художественную доброкачественность репертуара, преподносимого рабочему зрителю, – отделяет коллектив «Фрайкунст» от коллективов типа «Гузиков» и им подобных.

Если первая постановка «Гойлом» Лейвика идеологически была неприемлема, то она дала возможность коллективу показать себя высокохудожественным ансамблем.

В дальнейшем театр взял курс на пролетарских драматургов, на пьесы тематически современные. Лицо театра определили революционные постановки «Нафтоле Ботвин» и «Гирш Лекерт», горячо встреченные еврейским рабочим зрителем. Большой спрос на выступление коллектива со стороны клубов, десятки представлений каждой пьесы, 100 спектаклей, данных «Фрайкунст», – вот еще один итог. Так в чем дело? Почему начались разговоры о предсмертной агонии молодого театра?

Первая причина – театр болен отрывом от общественности. Правда, здесь вина и самой общественности. Театр оказался своеобразным пасынком организаций, ведающих культработой нацменьшинств и еврейской пролетарской общественности, отдавшей все свое внимание любимому детищу – ГОСЕТу.

Вторая «роковая» для театра болезнь – это то, что, влив в свои ряды актеров-профессионалов из старого еврейского театра, «Фрайкунст» потерял единый монолитно-сплоченный коллектив. Отсюда появилась узко-практическая установка, отсутствие художественно-идеологической ответственности и заинтересованности в качестве постановок исполнения пьесы.

В последнее время театр легализировался как трудколлектив Посредрабиса, структура которого явно не в плане коллектива «Фрайкнуста» – как передвижного еврейского театра с базой в Москве. Выезд же театра на периферию в данный момент нужно признать нецелесообразным (театр имеет 3 постановки, из коих одна идеологически не выдержана, а две другие известны по постановкам других коллективов).

Коллектив «Фрайкунст» – здоровое и полезное начинание.

Культотделу ВЦСПС и другим заинтересованным учреждениям необходимо предупредить распад коллектива, срочно выделить из фонда культпросветработы среди нацменьшинств и фонда на строительство передвижных театров-коллективов необходимые суммы, чтобы коллектив мог создать репертуарный базис (закончить 2 постановки, находящиеся в работе).

Работа на виду пролетарской общественности, создание здоровой обстановки внутри самого театра – вот политические задачи, вытекающие для театра «Фрайкунст».

На заседании комиссии совместно с коллективом «Фрайкунст» и представителями общественности от 18/II – 30 г., помещенной в журн. «Рабис», обвиняющей театр в «7 смертных грехах», автор заметки т. Донита выразил худ. рук. т. Вершилову и большинству коллектива в целом свое извинение, отметив, что он был «введен в заблуждение бессовестным образом». Слово за комиссией.

Бригада «Рабочего и искусства».

П. Калашников, зав. Дзержинского района,

П. Милешин, зав. Агиттреста

«Рабочий и искусство»

«Марионетки». Постановка В. Шабшай. Т-р «Фрайкунст», Москва

* * *

Вот и все, что на данный момент удалось раскопать о рождении и смерти «Свободого искусства».

Что же касается истории киевского ГОСЕТа, главным режиссером которого был Борис Вершилов, то Галина Юсина сообщила мне, что об этом еврейском театре, куда влилась и большая часть артистов «Фрайкунста», много писали в идишской печати того времени. Вырезки из газет и фотографии, хранившиеся в семейном архиве, она переслала своей невестке Рине Юсиной. Эти материалы ждут своего исследователя. И если таковой найдется, то хотелось бы обратить его внимание на следующий факт: в 1938 году Борису Ильичу Вершилову пришлось срочно покинуть Киев, так как началась кампания против киевского ГОСЕТа, кульминацией которой стала разгромная статья «Сорвать маску с режиссера Вершилова» в одной из центральных украинских газет. Подобная статья должна была привести к аресту режиссера. Однако Эстер Бонгард, жена Вершилова, обратилась к Станиславскому, объяснив тому опасность дальнейшего пребывания Вершилова в Киеве, и Константин Сергеевич срочно вызвал Вершилова в Москву для работы в Музыкальном театре. Упомянутая статья хранилась в архиве Вершилова, но дочь режиссера отыскать ее пока не смогла. В конце письма, адресованного мне Галиной Юсиной, есть приписка: «Отец был хорошо знаком со многими деятелями еврейской культуры – Квитко, Фефер, Фальк, Маркиш... Это те имена, которые я помню. К сожалению, мы не смогли взять с собой книги с дарственными надписями Квитко, В. Каменского, которые были в нашем доме вплоть до отъезда».

Ян Топоровский

(Окончание следует)

ЧЕЛОВЕК ЗАПАДА Часть вторая

ЧЕЛОВЕК ЗАПАДА

Часть вторая

Группа создателей ГЭМИКШа. Сидят: Миттельштадт, Авцин, Каган-Шабшай,  Бирбрайер, Духенина. Стоят: Рубинштейн, Шинкевич и Кремнев

Это был последний на Украине (да и в России) музей еврейской культуры. Однако искусствоведы затрудняются сказать, сколь долго он проработал, в каком году был создан и когда прекратил существование. Относительно его финала получила хождение версия о том, что в начальные дни Великой Отечественной войны, во время бомбежки Одессы, в еврейский музей угодила бомба и все экспонаты были уничтожены. Однако никаких доказательств тому не приводится. Нет ответа и на более важный вопрос: какие именно произведения еврейского искусства находились в выставочных залах и запасниках первого Всеукраинского музея еврейской культуры имени Менделе Мойхер-Сфорима...

Из интервью Эдуарда Родити с Марком Шагалом:

«…В Москве жил один инженер Каган-Шабшай, который купил у меня около 30 картин. Эти картины должны были войти в экспозицию музея еврейского искусства, который он хотел основать. Но потом началась революция, и Каган-Шабшай вынужден был отложить свой план. В 1922 году он одолжил мне эти купленные им картины для выставки в Париже.

Три из них были проданы на аукционе в декабре 1956 года в Salle Drouot. Когда в 1922 году я вернулся в Париж, эмигрировавшие родственники Каган-Шабшая заверили меня в том, что он разрешил им продать картины, одолженные мне, и оставить выручку себе. Но позже, после смерти Каган-Шабшая, советское правительство от имени оставшихся в России его наследников изъяло оставшиеся три картины, и они в течение еще 20 лет были под арестом.

И когда эти картины в 1956 году были, наконец, проданы в Париже, наследники – жили они в эмиграции или в советской России – могли получить более

12 миллионов франков, намного больше, чем они могли бы получить в 1922 году.

Я сам продал эти картины Каган-Шабшаю самое большое за несколько тысяч франков!»

Roditi, Edouard. Dialoge uber Kunst.

Wiesbaden, 1960

Наталья Львовна и ее сын Андрей Куманин, специалист по художественной ковке металла, – внучка и правнук Якова Каган-Шабшая, живущие ныне в Израиле, – вручили мне удивительный документ: список работ еврейских художников и скульпторов, переданный Яковом Фабиановичем Музею еврейской культуры в Одессе. Яков Фабианович и в самом деле был человеком Запада – ученым и меценатом.

В 1995 году в Москве на ВДНХ демонстрировалась экспозиция, посвященная московским меценатам начала прошлого века, один из стендов которой рассказывал о Каган-Шабшае. Этого московского коллекционера среди ему подобных, таких, к примеру, как Мамонтов, выделяла важная особенность. Он был истинно еврейским меценатом: поддерживал молодых еврейских мастеров, собирал произведения еврейского искусства и мечтал создать первую еврейскую художественную галерею в Москве. Но галерею открыть не удалось.

Р.С.Ф.С.Р

Президиум Московского Совета

Раб., Кр. и Красноарм. Депутатов

Москва, Советская пл.,

дом Московского Совета Рабочих Деп.

1/12 дня 1924

№ 1763

Профессору Я. Ф. Каган-Шабшай

(Страстной бульвар, дом № 14)

Ходатайство Ваше об отводе Вам бесплатно участка земли во владение № 20 по Покровскому бульвару для постройки здания под Еврейскую Худож. галерею, – Управление делами Президиума М.С. удовлетворить не может.

Член Президиума Волков

Секретарь Е. Алалыкина

По всей видимости, у Каган-Шабшая была давняя идея – создать в России еврейский художественный центр. В пожелтевшей от времени вырезке из «Биржевых ведомостей» (июль 1917 года) можно прочесть следующее сообщение:

КРУЖОК ЕВРЕЙСКОЙ ЭСТЕТИКИ

Недавно основанный кружок еврейской эстетики, группирующийся около известного в Москве мецената Каган-Шабшая, npucтyпил к художественному издательству. Первой вышла старинная еврейская сказочка «Шихас хулин», реставрированная М. Eродерзоном и прекрасно орнаментированная и иллюстрированная Л. Лисицким. Ценность издания не столько в замысле сказки – простом и наивном, как история нашего Садко, сколько в ее своеобразном языке и национальном духе, в прекрасной иллюстрированности и оригинальной внешности.

Мудрец, презирающий мелкие интересы семьи ради изучения Торы, попал в чудесное царство духов. Он очаровал своим умом принцессу, вступил с нею в брак и поселился в волшебном дворце, но среди его пышности и чертовщины вскоре соскучился по ритуалу субботних свечей, по Торе и по синагоге и отпросился у принцессы домой. Захватив с собою золотой булыжник, он покинул волшебное царство и в ночь под субботу спустился в свой дом к жене, где без заботы о хлебе снова засел за писания, позабыв о своей второй жене, и принцесса, в ожидании мудреца, отчаянно рвала календарные листочки и, наконец, отправилась за ним сама. Она встретила его на пути в синагогу и после его отказа следовать за ней так убийственно его поцеловала, что мудрец пал мертвым.

Книга издана в японской манере и очень изящна. Рисунки Л. Лисицкого заслуживают серьезного внимания. Они чудесно передают волнующую экзотику, движение и глубокие национальные черты. Вследствие заповеди о несотворении кумира изобразительное искусство у евреев развивалось чрезвычайно туго. Но на заре их культуры у них еще было многое от египетской и ассирийской символики, остатки которой дошли даже до наших синагог в Западном крае. Теперь, с развитием европейского искусства, с отделением искусства от религии, еврейское искусство тоже начинает пользоваться натуральными фигурами людей и животных, но понятно, что в этом направлении евреи пока идут позади европейцев. Л. Лисицкий пытается пойти новой дорогой и найти собственный еврейский стиль в живописи. Он соединяет в своей орнаментальной живописи древневосточную символику с достижениями современной живописи и на этой почве обнаруживает увлекательные гротески.

Задача кружка эстетики направляется к изучению еврейского искусства как ценности эстетической и к выяснению его национальных особенностей и индивидуальности.

В ближайшем времени под общим заглавием «Шомир» выйдет книга А. Эфроса и Я. Тугендхольда о художнике М. Шагале и «Плач Иеремии» и «Экклезиаст» с украшениями Лисицкого, Фалька и Рыбака.

Я. Тепин

Наталья Львовна Каган-Шабшай, с которой я имел честь познакомиться, рассказывает, что дом ее деда нередко посещал Марк Шагал. Он был тогда малоизвестным и бедным художником, талант которого разглядел Яков Фабианович.

Об этих встречах вспоминает и сам художник в автобиографии «Моя жизнь»: «Счастье, если удавалось вечером хоть немного подержать в руках кисть или поболтать с приятелем врачом и литератором по имени Баал-Машковец-Эльяшев (Баал-Машковец, или Баал-Махшовес, – псевдоним; настоящая фамилия Эльяшев – прим. «ЕС»). Эта дружба была для меня большой поддержкой в трудное время. Познакомились мы в доме коллекционера Каган-Шабшая, во время горячего диспута о судьбах искусства. Каган был одним из первых покупателей моих картин. Он выбрал несколько штук для национального музея, который собирался основать».

Быть может, Яков Фабианович и в самом деле поведал Шагалу о своей мечте создать национальный музей, но в автобиографии меценат пишет только о том, что сумел воплотить в жизнь:

«1933 г. – Создал художественную еврейскую галерею (свыше 300 №№), которая подарена мною в указанном году Евpейскому музею им. Менделе в Одессе (согласно переписке с Укр. Наркомпросом)».

27 декабря 1933

Дорогой м-е Шагал,

Получив с выставки принадлежащее ему полотно «Праздник», м-е Каган-Шабшай обнаружил на голове раввина небольшую царапину. Мы крайне сожалеем о случившемся и надеемся, что господин Каган видит все в несколько более мрачном свете, чем на самом деле, и что это повреждение может быть удалено без особого труда. Вы окажете нам огромную услугу, проверив эту картину и высказав на сей счет свое мнение. Не могли бы Вы оказать любезность, позаботившись о том, чтобы дефект был аннулирован и чтобы нам не пришлось обращаться к эксперту и страховому агенту.

С надеждой посылаю Вам изъявления своего глубочайшего уважения,

заместитель хранителя [К. Эггер]

Ознакомившись с копией списка переданных музею картин, я долго не знал, как подобраться к теме. Это, по-моему, было настоящее открытие. Но как об этой находке рассказать читателю? Ведь это всего лишь список, пусть и драгоценный!

Я обратил внимание на подпись принявшего дар – «М. Шехтман» – и вспомнил, что однажды в «Вестях» были напечатаны воспоминания, автором коих был некий Марк Шехтман. По возрасту он, конечно, не мог быть тем самым М. Шехтманом, но его рассказы об отце, Москве (место дарения картин!) заставили меня насторожиться. Я позвонил Марку Шехтману. И действительно, он оказался сыном того самого М. Шехтмана, а точнее Эммануила Шехтмана, который принял дар Якова Фабиановича Каган-Шабшая.

После этого родилась идея познакомить Наталью Львовну, внучку Каган-Шабшая, и Марка Эммануиловича, сына Эммануила Шехтмана, – потомков тех, благодаря кому возникла художественная коллекция Музея еврейской культуры. Во время этой встречи я услышал интереснейшие подробности и ознакомился с документами, касающимися истории музея, которые хранились в семейных архивах этих людей.

УССС-НКО

Главнаука

 1-й Всеукраинский Музей

Еврейской Культуры

им. Менделе Мойхер-Сфорима

19 марта 1932 года

Одесса, ул. Бебеля № 2, тел. 22-86

ОБЯЗАТЕЛЬСТВО

1-й Всеукраинский Госмузей Еврейской культуры имени Менделе Мойхер-Сфорим /Одесса, ул. Бебеля № 2, который в дальнейшем будет именоваться «Музей», получает от профессора Якова Фабиановича Каган-Шабшая /Москва, Антипьевский пер. № 10/14/ безвозмездно в свою полную собственность его художественную коллекцию, состоящую из произведений живописи, скульптуры и т. п. еврейских художников, согласно отдельной, прилагаемой при сем описи, подписанной уполномоченным Myзея  т. Шехтманом и т. Каган-Шабшаем Я. Ф., на нижеследующих условиях:

1. Музей обязуется в течение 1932 года устроить у себя отдельную выставку-показ данной коллекции целиком, за вычетом тех отдельных вещей, которые Музей найдет необходимым изъять из выставочной экспозиции, под заголовком «Выставка живописи и скульптуры Еврейских художников Коллекции Я. Ф. Каган-Шабшая (периода 1910-1932 гг.).

2. Музей обязуется в рамках требований музейной советской экспозиции сохранять по возможности данную коллекцию неразобранной и цельной, причем на каждой вещи должна иметься наружная надпись: «Из коллекции Я. Ф. Каган-Шабшая».

3. При дальнейшем пополнении данной коллекции со стороны Я. Ф. Каган-Шабшая остается в силе пункт второй обязательства…

Данную коллекцию в количестве 139 номеров по отдельной описи по доверенности Музея Еврейской культуры получил 2 апрел. 1932 года

Зав. отделом Худож. М. Шехтман

Марк Шехтман, сын заведующего художественным отделом музея, ознакомил меня с воспоминаниями своей матери Дины Григорьевны, жены художника Шехтмана, который привез коллекцию Каган-Шабшая в Одессу:

1929-1932 гг.

...Шехтман подарил музею стеклянного медведя – сосуд для пасхального вина, семейную реликвию, свадебный подарок. Отец, выслушав просьбу сына, расстался и со второй реликвией: серебряным бокалом и искусно вырезанным мизрах – львы и олени держат в лапах священную книгу – орнамент из плодов и цветов.

Неоценимой была заслуга Шехтмана в его поездках в Москву к известному коллекционеру живописи Каган-Шабшаю. Музей обогатился ценнейшими полотнами, скульптурой. Эти поездки были длительными, но зато Шехтман всегда возвращался с богатыми трофеями, и отдел живописи пополнялся новыми дарами.

Были частыми споры и дискуссии по вопросам экспозиции. Знания истоков самобытного еврейского искусства, всего культурного наследия, литературы, народного творчества, преданность любимому делу – все это способствовало успеху работы Шехтмана в музее. Он не мог бы вложить так много знаний и труда в создание художественного отдела музея, ecли бы не обладал художественным вкусом, не был привязан ко всему, что отмечено настоящим искусством.

...В музее были и работы Эммануила Шехтмана: «Погромленные» (2­й вариант), «Семейный портрет», «Выселение евреев».

...Поэт Перец Маркиш создал в 1920 году поэму «Ди купе» – о еврейском погроме во время Гражданской войны. Эта поэма будила воспоминания художника о пережитом в юности, и oн задумал свою композицию «Погромленные». Вторая картина на эту тему была написана и находилась в Одесском музее еврейской культуры. Ее дальнейшая судьба неизвестна.

«Семья» – групповой портрет. Написан под влиянием Пиросмани, которым он восхищался. Мать – нарядная, царственная, в шуршащем платье, без платка. В руке флажок с надписью «Липники» (Эммануил Шехтман родился 20 января 1900 года в селе Липники – Я. Т.) и много-много детей с утрированно резкими профилями. Самые маленькие дети – впереди. Босые, с наивными цветами у ног. И два отца! Справа, в глубине – четкий профиль художника за мольбертом.

Вариант семейного портрета находился в музее. Судьба и этой картины неизвестна.

«Выселение евреев» – картина выставлялась на Всеукраинской выставке 1927 года. Она навеяна произведениями Шолом-Алейхема. В центре – родственный образ. В тягости и печали.

Шехтман говорил в 1940 году: «Я еще ничего не знаю, не знаю, что буду делать, как буду работать... Может быть, я умру на баррикадах, как Рудин». Эти слова оказались пророческими. Он ушел добровольно в народное ополчение и погиб как солдат в ноябре 1941 года, защищая Москву.

В начале 20-х Шехтман преподавал искусство в Еврейском детском доме. Большинство детей – сироты, потерявшие родителей во время гражданской войны и погромов.

Трое его учеников – Ефим Симкин, Иосиф Зисман и Борис Лукомник – стали впоследствии известными художниками, четвертый, Ян Мильчин – скульптором. Отношения Шехтмана с ними не были формальными: учитель – ученик, но теплыми, дружескими, близкими. Наверное, таким было отношение к нему Бойчука. Связь эта сохранилась и после гибели отца – ученики остались своими в нашей семье. Все они прошли войну. Ефим Симкин потерял под Сталинградом руку (к счастью, левую), но продолжал писать и после войны.http://berkovich-zametki.com/2014/Zametki/Nomer8/MShehtman1.php

Между страничками воспоминаний – свидетельство Абрама Иерусалимского:

Одесса. 1929-1932 гг.

По решению съезда деятелей еврейской культуры в Москве было положено начало созданию в Одессе музея еврейской культуры. Директором был назначен Б. Рубинштейн. По его инициативе организованы экспедиции в города и местечки Украины для сбора материалов еврейского культа, народного творчества, зарисовок и этюдов. В те годы (30-32) я работал в Еврейской академической библиотеке и – по совместительству – секретарем музея. Тогда я и познакомился с организатором и создателем художественного отдела музея Эммануилом Шехтманом. Надо было видеть, с каким юношеским жаром он окунался в работу. Он заинтересовывал еврейских художников, графиков, скульпторов. Они дарили музею свои работы и привлекали своих коллег. Неоценимы заслуги Шехтмана в его поездках к знатоку живописи, известному коллекционеру Каган-Шабшаю. Музей обогатился ценнейшими полотнами и скульптурами. Поездки были настолько длительными, что нередко директор музея пытался отозвать Шехтмана, но это не помогало. Шехтман всегда возвращался с трофеями. Никогда не забуду постоянных споров и дискуссий по вопросам экспозиции, из которых Шехтман всегда выходил победителем.

Славился музей и собранием живописи (произведения М. Шагала, А. Тышлера, Н. Альтмана,  Л. Пастернака, Б. Крюкова, С. Кишиневского, А. Нюренберга, И. Рыбака, А. Маневича, И. Пайвеля и многих других мастеров). Это собрание составили поступления из Киевской художественной профшколы в 1932 гг. и из Москвы – от профессора Якова Фабиановича Каган-Шабшая, передавшего свою художественную коллекцию (картины, гравюры, скульптура) на условиях ее постоянного экспонирования. На момент передачи коллекции (19.03.1932 г.), ее оценивали в 60 тыс. рублей золотом...

В 1997 г. издан «Одесский мартиролог», куда попали имена четырех из 14 сотрудников музея еврейской культуры, работавших там в разное время с 1927 г. Это научные сотрудники – Л.Стрижак (расстрел), М.Гарбер (3 года лагерей), художник А.Мерхер (10 лет лагерей), бухгалтер С.Кит (10 лет лагерей). Такова судьба создателей музея, его экспозиции и фондов.

Сохранились три рукописные описи фондов...

Под каждым таким перечнем стоит подпись последнего директора музея

Б. Мардера и печать «Музей єврейської культури ім. Менделе-Мойхер-Сфоріма / У.Р.С.Р. Наркомосвіта».

Обстоятельства, видно, очень торопили составителей. Об этом свидетельствуют сами описи, сделанные на листах, вырванных из инвентарной книги, разным почерком, с названием предметов, но без определения техники исполнения, материала, веса, размера, состояния и т.д.

И еще, в воспоминаниях Лилии Абрамовны Бужевич – дочери бывшего научного сотрудника музея еврейской культуры А. О. Бужевича, говорится о том, что «изъятием экспонатов занимались люди в военной форме…»…Могло быть несколько изъятий. Возникает вопрос о судьбе экспонатов бывшего музея.

 Вера Солодова,

Одесский музей еврейской культуры (1927–1941)

На описи картин, подаренных Каган-Шабшаем музею, сделано посвящение: «Моему сыну Святославу – в наследство. Каган-Шабшай, 15/IV 1932 г. Орехово».

Сыну он подал пример для подражания, а еврейскому музею подарил картины. Одессе была преподнесена и работа Марка Шагала, о чем свидетельствует запись: «М. Шагал. Рисунок синей тушью». По всей видимости, Марк Шагал был одним из любимых художников Якова Фабиановича. В каталоге выставки Шагала, которая открылась в Galerie Lutz в Берлине (январь 1923 года), – 18 работ из коллекции Каган-Шабшая…

В 1924 году состоялась выставка работ Фалька в Венеции. И на этот раз выставлены были картины из коллекции Якова Фабиановича, в том числе и его портрет.

 

 Комитет русского отдела,

14 Международной выставки

искусств в Венеции.

Художнику Фальку

Комитет русского отдела 14 Международной выставки искусства в Венеции извещает Вас, что полученные от Вас произведения для экспонирования на 14 Международной венецианской выставке приняты комитетом на следующих условиях...

Название картин: «Красная мебель», «Пейзаж с красными домами», «Натурщица», «Молодой еврей». «Портрет Я. Каган-Шабшая», «Автопортрет», «Женщина в белом», «Два ствола», «Старик»...

Яков Фабианович Каган-Шабшай,  его жена Слава Исааковна и брат Александр Фабианович

Судьба коллекции Якова Фабиановича неизвестна. Сегодня можно точно сказать: триста работ разных художников ушли в Одессу, в музей, пять картин Шагала – брату Александру, в Париж. (Об этих пяти картинах я расскажу чуть позже.) Рукописи научных трудов Якова Фабиановича после его смерти в 1939 году были переданы в один из московских архивов. На Новодевичьем кладбище, на могиле Якова Фабиановича и его жены Славы Исааковны – надгробие работы скульптора Слонима.

Память Натальи Львовны, внучки Якова Фабиановича, хранит обрывки впечатлений детства. Вера Шабшай, ее мать, водила дочь по старинному дому, перекроенному ЖЭКом в московскую коммуналку, показывая на голые стены, объясняя, где и какие висели картины. Вера Шабшай рассказывала дочери и о Фальке, который часто посещал их дом и даже писал ее портрет.

У Якова Фабиановича был родной брат Александр. История не сохранила даты его отъезда в Париж, где он с женой прожил до конца своих дней. Произошло ли это до революции или, может быть, после? Известно только, что Яков Фабианович, как уже говорилось, отправил ему во Францию пять картин Марка Шагала. Что за картины? Трудно сказать. Или – те самые, с берлинской выставки?

В 1958 году Инюрколлегия СССР разыскивает Веру Шабшай и сообщает ей, что, согласно завещаниям Александра Фабиановича и его жены, скончавшихся в Париже, она и другие потомки семьи Каган-Шабшай считаются наследниками движимости и недвижимости усопших. В том числе и денег, полученных от продажи картин Шагала.

Деньги от продажи шагаловских картин (вернее, 15 процентов – остальное забрало себе Советское государство) были поделены между пятью наследниками. У Якова Фабиановича было трое детей: Вера, Марьян и Святослав. В годы репрессий Вера была арестована. Но, слава богу, просидела в Бутырке всего неделю. А вот ее брата Марьяна в 1937 году посадили за рассказанный кому-то анекдот, и он провел в лагерях чуть ли не всю оставшуюся жизнь. Однажды, во время войны, Марьян появился в родительском доме, но вскоре его арестовали опять. Лишь в 50-е, в пору оттепели, его выпустили, вернее, сактировали за ненадобностью.

А Вера была танцовщицей, организовавшей студию еврейского танца. Над костюмами и сценографией ее спектаклей работали известнейшие художники, музыку писали такие композиторы, как Михаил Гнесин, Александр Крейн, Юлий Энгель (музыкальный критик и сочинитель), – все предприятие субсидировал Яков Фабианович Каган-Шабшай. О жизни еврейской танцовщицы Веры Шабшай следовало бы написать отдельно. Скажу лишь, что на деньги, полученные ею от продажи картин Марка Шагала, Вера повезла свою дочь Наталью в Прибалтику – учиться испанским танцам, ибо там доживала свою жизнь танцовщица, некогда учившаяся этому искусству в Париже.

Марьян Яковлевич, сактированный гражданин СССР, тоже получил свою долю от продажи шагаловских работ. На эти деньги он купил часть избы в деревне Роща, на 101-м километре, ибо не имел права на проживание в Москве. Женился на местной девушке Насте и повесил на крестьянской двери медную, как то было в доме его отца, человека Запада, табличку: «Марьян Яковлевич Каган-Шабшай».

Записки Дины Шехтман заканчиваются следующими словами:

Музей Еврейской культуры имени Менделе Мойхер-Сфорима был закрыт в 1936-1937 годах. Судьба экспонатов музея неизвестна. В отделе музеев Министерства культуры Украины, а также в музеях Киева, Харькова, Одессы сведений об экспонатах музея Еврейской культуры нет. Но в Историческом музее города Киева есть экспонаты народного творчества: изделия из серебра и т. п. – из собрания Еврейского музея.

Ходили слухи, что некоторые экспонаты музея каким-то образом попали в Румынию – ведь музей был разгромлен во время войны. Может быть, кто-нибудь знает... Это было ценнейшее хранилище. Куда это все ушло?!

Для человека, имеющего хоть какое-то представление об истории искусства, имя Николая Купреянова говорит о многом – классик русской и советской графики, один из лучших рисовальщиков ХХ века, профессор Вхутемаса, чьи работы представлены в Третьяковке, Пушкинском, Русском и Британском музеях. Его рисунки и гравюры, по заключению экспертов, являются неотъемлемой частью экспозиций русского искусства ХХ века...

– У меня было две бабушки, и обе – дедушкины жены, – рассказывает внук художника Николай Купреянов. Он, как и дед, тоже художник-график. – С Натальей Сергеевной Изнар они поженились еще до революции и успели пожить сладкой жизнью. В 30-е годы ей захотелось вспомнить былое, и она ушла к высокопоставленному чиновнику из Министерства финансов, очень обеспеченному человеку. А деда познакомила со своей подругой – Верой Яковлевной, дочерью известного мецената и коллекционера Каган-Шабшая, которого называли еврейским Третьяковым.

Великий художник уже со второй женой, Верой Яковлевной, поселился у тестя, в красивом доходном доме, построенном в начале века и расположенном сразу же за Пушкинским музеем. После «уплотнения» их большая квартира превратилась в коммуналку...

«Московский Комсомолец», 20.12.2002

В заключение хотелось бы назвать несколько имен художников и скульпторов, чьи работы были переданы Яковом Фабиановичем Каган-Шабшаем в Музей еврейской культуры в Одессе: Пастернак, Эль Лисицкий, Антокольский. Манэ-Кац, Рыбак, Тепер, Маневич, Эпштейн, Чайков, Хентов, Мазель, Гинзбург, Юдовин, Фридман, Шагал. А также – деревянный надгробный памятник из Дубровно, афиши к выставке группы еврейских художников, входивших в объединенный кружок художников и писателей (1917), «40 фотографий художественных произведений Еврейского общества поощрения художеств» и различные книги, оформленные известными еврейскими мастерами...

Ян Топоровский

(Окончание следует)

«ЕВРЕЙСКОЕ СЛОВО», №32 (305), 2006 г.

http://www.e-slovo.ru

ЧЕЛОВЕК ЗАПАДА

Часть первая

Некогда был в Москве институт Шабшая (ГЭМИКШ – Государственный электромашиностроительный институт им. Каган-Шабшая). Институт родился на свет 15 ноября 1920 года. Теперь уже мало кто помнит об этом удивительном явлении, забыли и о его создателе. Но в семье Якова Фабиановича Каган-Шабшая сохранились замечательные документы. Среди них – запись беседы Сталина с представителями института Каган-Шабшая, в том числе и с самим Яковом Фабиановичем.

Из автобиографии Каган-Шабшая:

«Родился в 1877 году в городе Вильно, отец – учитель Еврейского казенного училища. В 1896-м окончил классическую гимназию в г. Могилеве, после чего поступил в Киевский ун-т на медицинский факультет, который не закончил, а перешел на математический факультет этого же ун-та, который окончил в 1902 году. В том же году поступил в Льежский электротехнический институт (в Бельгии) на 3-й курс и окончил его с отличием. После окончания Льежского института в качестве молодого инженера около года пробыл в Берлине на з-де «Сименс и Шуккерт», откуда в 1920 г. поступил инженер-электриком на Московский Электрический завод Вестингауза. В 1910 году стал заниматься научной деятельностью и консультационной работой. В1920 году организовал Институт инженеров-электриков производственников, в дальнейшем Государственный электромашиностроительный институт моего имени, где был вплоть до конца 1931 года директором и профессором электромашиностроения, заведуя той же кафедрой».

Фрагменты записи беседы бюро фракции ВКП(б) электромашиностроительного института имени

Я. Ф. Каган-Шабшая и т. Каган-Шабшая с т. Сталиным.

Беседа состоялась 9 мая 1928 года в ЦК ВКП(б) и продолжалась с 5 час. 15 мин. до 7 час. 15 мин.

Присутствовали: т.т. К. А. Грант,

Я. Ф. Каган-Шабшай, И. Бирбрайер, М. Бирбрайер, В. Жешко – от института и т. Сталин.

(Стиль документа сохранен. Опубликован впервые в газете «Окна», Израиль, 26.09.02)

т. Грант: Тов. Сталин, мы хотели бы поставить перед вами и просить у вас содействия и помощи в разрешении следующих двух вопросов:

а) об Институте как таковом и

б) о вытекающих из опыта этого Института, а также, может быть, отчасти и западно-европейского и американского опыта наших представлений о том, что вами в свое время на Ленинградском активе было сформулировано как «Задача создания живого кадра индустриализации».

Сначала об Институте. Так как у вас, вероятно, уже общие представления о нашем деле (насколько нам рассказывали) есть, то я возьму только некоторые отдельные моменты.

1) Институт основан т. Каган-Шабшаем и группой коммунистов, тогда вернувшихся с фронта, ныне инженеров, окончивших институт в 1920 г.

т. Сталин: Где и в чьем ведении находится Институт?

т. Грант: Институт сначала был при Главэлектро, затем при ГЭТе (Государственный электротехнический трест – прим. «ЕС») и, наконец, в 1923-24 гг., когда Гравпрофобр и Наркомпрос начали все это дело стягивать к себе, Институт перешел в ведение Наркомпроса по Главпрофобру. С этого момента и начинается борьба за существование Института. Мы уже охватили почти все ветви технического, а отчасти и общего образования по нашему режиму. У нас есть Рабфак и физико-математическая школа (средняя школа); мы развиваемся и далее и растим это дело по установленным принципам, которые вам, вероятно, известны <...>.

Отдельно стоит вопрос, вызывающий наибольшее непонимание, – это вопрос о сроках обучения. У нас в

2 года укладывается программа против фактических 6, а то и 7-8 лет во втузах нормального типа. Здесь происходит обычная история по отношению к заводу, моменты рационализации как будто понимают, что можно одно и то же дело закончить в 2-4 года и возиться с ним в течение 6 лет, но в отношении срока втуза – здесь в вопросе приходилось вести упорную борьбу. Мы укладываем ту же самую научно-техническую базу в 2 года, что остальные ВТУЗы растягивают на 6-8 лет (у нас человек должен пробыть не менее 2 лет и имеет право пробыть в нем не более 3 лет).

Между прочим, тов. Шохор – работник Главэлектро – на днях прислал нам интересную справку, в ней он подсчитывает, что из семи с половиной лет пребывания студента во втузе фактически на воспитание и образование из него инженера, т. е. на обучение как таковое, из них уходит 1-2 года. Это показывает, с одной стороны, на растрату сил и средств в этом деле и с другой стороны – указывает на возможности, имеющиеся налицо в смысле сокращения сроков пребывания и обучения студента во втузе. <...>

т. Сталин: Задача состоит в том, чтобы хорошо работать, а там видно будет.

т. Грант: Я должен подчеркнуть, что самая бешеная борьба против Института началась именно с момента его перехода в ведение Наркомпроса по Главпрофобру.

т. Сталин: Как к вам относится Наркомпрос?

т. Грант: Наркомпрос беспрерывно вел против нас борьбу, и притом в самых безобразных формах – в основном по линии ликвидации Института. В последнее время все работники Главпрофобра, и главным образом (как это ни странно) его руководители-коммунисты, стали выступать и против нашей системы – системы органической связи втуза с производством как таковой.

т. Сталин: Можете ли вы доказать документально, где они выступают и высказываются против связи втуза с производством?

т. Грант: <...> Можно указать на выступление т. Луначарского на VIII съезде ВЛКСМ, на выступление т. Ходоровского на ЦБ Пролетстуда, где последний указал, что эта система «кооперативной связи» втуза с производством разрушает втузы, указывая на пример Ломоносовского института (Московский механический институт имени М. В. Ломоносова, предшественник МАМИ – прим. «ЕС»). <...>

После того как Наркомпросу стало ясно, что нас трудно свалить, он поставил вопрос об Институте на заседании Коллегии Наркомпроса, где было вынесено решение считать наш Институт техникумом, что фактически (это вам осветит подробно т. Каган-Шабшай) сводится к ликвидации Института, ибо существовать в качестве техникума он уже не может.

Затем на совещании представителей инженеров, административных и партийно-профессиональных работников ГЭТа было вынесено постановление о том, что выпущенные нами являются инженерами, что работа наших инженеров удовлетворяет электропромышленность, и был поставлен вопрос перед ВСНХ о передаче нас в ведение ВСНХ, ибо для работников электропромышленности, как и для нас, совершенно ясно, что дальше в рамках Наркомпроса мы жить и развиваться не сможем, посколько Наркомпрос совершенно сознательно взял линию на ликвидацию Института как такового.

Вслед за этим электропромышленность совместно с ВСНХ поставила этот вопрос перед ЦКК – РКИ, и последняя после почти полугодового обследования Института и работы его инженеров на производстве, которое было произведено т. Гольцманом по поручению ЦКК – РКИ, созвала широкое совещание под председательством т. Лебедя при ЦКК –  РКИ в составе всех представителей заводов, с которыми мы связаны (директоров, инженеров и т. д.), Наркомпроса и наших представителей. Это совещание вынесло постановление, основные пункты которого гласят:

1. Институт является вузом и выпускает инженеров по электромашиностроению.

2. Поручить Наркомпросу и ВСНХ СССР изучить и выяснить возможности распространения существующей системы Института.

т. Сталин: Вы только электромашиностроительных инженеров выпускаете?

т. Грант: Нет, также и монтажных, и электротехнологов, в общем, выпускаем около 40 процентов всего, что идет в электроиндустрию. Все электровтузы, имея контингент

5 тысяч человек студентов, выпускают ежегодно только 100-200 человек. Мы (ГЭМИКШ), имея ежегодный контингент 330 человек, выпускаем 150 человек.

Это постановление совещания

т. Лебедя в форме проекта резолюции заседания коллегии ЦКК – РКИ СССР было разослано всем заинтересованным сторонам, но не поступило на окончательное утверждение Коллегии из-за исключительного нажима, произведенного в этом деле Наркомпросом.

Затем под председательством тов. Серго состоялось совещание в составе наших представителей т. Гольцмана, т. Лебедя и т. Ильина, где

т. Серго заявил, что они по-прежнему целиком нас поддерживают, но окончательное решение вопроса пусть возьмет на себя ЦК партии.

Мы думаем, т. Сталин, что Центральный Комитет после семилетних мытарств, пережитых Институтом, сможет, наконец, разрешить этот вопрос в смысле окончательного утверждения тех результатов, к каким пришло совещание т. Лебедя при ЦКК РКИ. Что касается того, где это утверждение будет конкретно проходить – в ЦК партии, в Комиссии ли т. Молотова, на Секретариате или же в Оргбюро, это уже ваше хозяйское дело.

Теперь, я думаю, выскажется товарищ Я. Ф. Каган-Шабшай по общим вопросам, а также дополнит моменты, затронутые мною, а затем можно будет приступить к выводам практического характера, в которых мы просили бы вашей помощи и содействия.

т. Сталин: Чем и как вы живете материально?

т. Грант: Мы живем пока на хозрасчете, да еще ГЭТ и ВСНХ нам кое-когда нелегально и полулегально помогают маленько некоторыми суммами.

т. К.-Шабшай: Разрешите мне остановиться на ряде вопросов, связанных с нашим делом.

Вам, конечно, известно, что фактически наша теперешняя высшая техническая школа представляет собой несколько прилизанную и приглаженную все ту же старую схоластическую школу. Ясно и то, что она выпускает не такого работника, который нужен нашей промышленности, да еще в настоящую эпоху индустриализации. Мы в этих вопросах пошли, как это вам известно, по совершенно другому, радикально другому пути. Не случайно, между прочим, что борьба против нас разыгралась по линии вопроса «Не вуз, а техникум». Они согласны нас считать каким угодно хорошим техникумом, но не втузом, ибо если бы они признали нас втузом, то это означало бы, что промышленность уже добилась и нашла свою научно-учебную идеологию в этих вопросах и что настоящее производственное учебное заведение может быть не техникумом, а втузом.

Следующий вопрос – это вопрос о том, что мы создали инженера совершенно нового типа, «инженера-производственника», воспитанного и образованного на производстве. Это, конечно, не значит, как пытается утверждать наш противник, что этот инженер является каким-то «обуженным» инженером. Ничего подобного. Мы должны сказать с полной ответственностью, что мы даем промышленности научно крепко воспитанного и образованного человека, но на другой, принципиально иной научной базе.

Мы приблизили почти к университетскому развороту главным образом вопросы математики и механики, ибо это есть действительно научная база инженера – работника индустрии, а не ее чиновника.

Следующий момент – наш противник просто не понимает, что производственная база, в которой работает наш студент, будущий инженер, равноценна научной, во-первых, в том смысле, что она воспитывает и образовывает и по чисто научной линии, и, во-вторых, в том смысле, что производственная база является самым мощным фактором в научном отношении, самой мощной научной лабораторией, которая напрягает и воспитывает мозги будущего работника индустрии по научной линии в том направлении, в каком это потребно производству.

Наши противники ставят вопрос о производственной базе как о каком-то неприятном ремесленном добавлении к тем «высоким» теоретическим функциям, которыми занят студент, будущий инженер, во втузе. Мы же ставим вопрос о производственной базе как о базе равноценной, и зачастую даже превосходящей научно-теоретическую базу, во всяком случае, как о базе, которая подстегивает, направляет и рационализирует вопросы чисто научно-теоретического характера. Что мы в этом деле стоим на правильном пути, доказывается не схоластическими спорами, а практическими результатами работы нашего учебного заведения. По настоящее число выпущено нашим Институтом 152 чел. Все они работают в производстве в качестве инженеров. Со своей работой справляются. Среди них есть уже и главные инженеры, и заведующие производством, и целый ряд других инженеров, выполняющих ответственные амплуа.

Правда, нужно отметить, что социальный состав Института по сравнению с другими втузами несколько похуже, но в то же время социальный состав выпущенных институтом специалистов в несколько раз превосходит таковой при сравнении с выпуском других втузов. У нас партийно-комсомольская часть выпускников-инженеров составляет 12 процентов против 1,2 и 1,5 процента выпущенных другими втузами, а главное ведь социальный результат, а не приятная картина хорошего соц. приема.

Дальше я должен указать, что неверно ни с какой, а тем паче с научной точки зрения ставить вопрос о так называемой «чистой теории», ибо конкретно в нашем российском разрезе эта «чистая теория» означает только то, что человек, как я выражаюсь, «выучившись на профессора»,  т. е. побыв, очевидно, в учебном заведении, прочитав ряд книг, затем был оставлен при этом учебном заведении приват-доцентом, после определенного срока был назван профессором, и точка. Ни в каких отношениях, если можно так выразиться, с научными и вообще реальными вопросами производства такого сорта профессор, конечно, не находился и не находится. Отсюда ясно воздействие такого рода преподавателя и профессора на воспитываемые им кадры.

Теперь разрешите перейти к вопросу о том, как работает сам Институт. Вы знаете, вероятно, что у нас студент работает 4 дня в производстве. Сейчас же после поступления он направляется на завод, где работает по дисциплине и режиму, установленным заводом, – сначала подручным рабочего, затем подручным техника, далее подручным инженера и, наконец, переходит на инженерное амплуа. Два же дня в неделю по 10­12 час. студент обучается теоретическим дисциплинам в институте.

Так мы понимаем органическую связь втуза с производством, и это, конечно, единственно правильное понимание ее.

Чтобы выяснить, насколько студенты выдерживают такой режим, мы провели медицинское обследование, и результаты показали, что у нас нездоровых людей совершенно нет, что здоровье студентов старших курсов не хуже здоровья студентов младших курсов. Спят наши студенты, если можно так выразиться, более чем хорошо. Таким образом, вопрос о том, что установленная нами органическая связь обучения с производством дает наибольшие научные и даже реальные производственные результаты, доказывается нашим опытом достаточно наглядно.

т. Сталин: Я с этим совершенно согласен, и в этом убеждать меня излишне.

т. К.-Шабшай: Я знаю, я с удовольствием читал ваш доклад, сделанный на Московском активе, и должен сказать, что получил громадное моральное удовлетворение от того факта, что к тем же выводам, к которым пришел я в результате 25-летней работы в производстве и науке, наконец начинают приходить руководители государства и партии.

т. Сталин: Что ваше дело, дело Института есть хорошее революционное и правильное начинание, это для меня несомненно. Мы на Пленуме хотя и спорили по этим вопросам, но для всех нас совершенно очевидно, что все дело технического образования мы повернем на эту линию связи с производством как основную линию и что втузы будут в ВСНХ, что мы крепко будем держать курс на органическую постоянную связь с производством. Это так же ясно, как вот графин, а в нем вода. Но мне кажется, не перегнули ли вы палку в сторону практицизма, в сторону большей доли производства, по сравнению с чисто теоретическими науками, причем я подчеркиваю, если вы и перегнули палку, то правильно сделали, ибо ведь вам нужно идти против установившихся веками традиций. Вот отсюда следует и то, что огонь по вас будет идти и будет открываться по линии, «что вы наносите ущерб науке в пользу практики». С другой стороны, у меня вот есть, и я читал, много материалов иностранных специалистов, работавших у нас, а потом уехавших к себе на родину (дневники, письма и т. д.); все они подчеркивают, что теоретически (если отбросить момент гражданской войны, несколько поставившей нас назад по сравнению с Западной Европой) наши специалисты как будто не ниже и даже зачастую выше западноевропейских, но вместе с тем они (иностранцы) просто смеются над тем, насколько наши специалисты беспомощны практически, беспомощны в вопросах реальной жизни и в процессах производства, плохо ориентируются в нем и т. д.

т. К.-Шабшай: Я должен сказать, что ничего эта самая теория наших специалистов, о которой вы говорили, не стоит, ибо она относится к тому же, о чем я уже говорил, – это теория людей, «выучившихся на профессора» при учебных заведениях, цена которой (научная) более чем неопределенна.

т. Сталин: Вы меня перебили, – я продолжаю. Меня поражает безответственность наших даже крупных специалистов: они меняют свои заключения по два-три раза по разным проектам, простое чувство научной чести (дать заключение – умереть, а на своем поставить), такое чувство у них отсутствует. Как делают. Напроектирует, потом зайдет в другое высшее по инстанции учреждение, где сам же по совместительству работает, и либо заменит свое же заключение, либо «перезаключит» и т. д.

т. К.-Шабшай: Эта безответственность вытекает из того, что это «божьи люди». Они совершенно оторваны от производственной реальной жизни, не знают ее. Они канцеляристы, а не ученые. Не случайно же и то, что они нынче поставили вопрос о втузах как о «храмах науки». Ведь это сплошной шантаж, ибо никогда и нигде втузы не считались и не были таковыми. Они являются, если можно так выразиться, «мастерскими прикладной науки».

т. Сталин: Некоторые специалисты в беседах со мною заявляли, что на Западе и в Америке в ход идет и в производство внедряется не «высший инженер», а скорее техник, реально знающий производственный процесс.

т. К.-Шабшай: Нет, т. Сталин, это не так. Я ведь сам человек Запада и должен вам сказать, что там именно инженер высшей квалификации и составляет кадр инженеров-производственников. Это только у нас Главпрофобр и Наркомпрос разделяют инженеров на «полноценных» и «неполноценных», «обуженных» и прочих инженеров. Здесь можно сказать, что производственник-инженер представляет собой не «обуженного», «укороченного» инженера, как это думают «божьи люди» из Наркомпроса, а неизмеримо более крепкого по сравнению с «чистой теорией» инженера-непроизводственника.

т. Сталин: Да, это ясно – весь ход технического образования и создание специалистов для индустрии прежде всего должен быть основан на связи с производством, в этом споров у нас нет. При старой системе создаются специалисты, которые в шахты лезть не хотят, не желают работать на заводе, а у вас вот пошли и использованы производством. В других вузах этого нет, и это надо изменить в корне. Кстати, как обстоит у вас вопрос с введением иностранных языков?

т. К.-Шабшай: Мы смотрим на этот вопрос так: инженер-производственник (такова выпускаемая нами продукция), он функционирует в производстве, реально приобщаясь к нему. Подталкиваемый жизнью, он вынужден будет добиться знания того или другого иностранного языка, ведь ему необходимо пользоваться каталогами, книгами на том или ином языке в его области и т. д. Естественно, что сама жизнь подтянет его к изучению иностранного языка. Между прочим, перед вами сидит один из инженеров, побывавший в Германии. Перед поездкой вся их группа изучала немецкий язык, и должен сказать, что нигде, как у нас, не владеют так хорошо и не пользуются иностранными языками.

т. Сталин: Все же без того, чтобы ввести иностранные языки в обиход втуза, нельзя, ведь вся техника – на английском, немецком и французском языках. Надо, чтобы каждый студент по выходе из втуза знал хотя бы один иностранный язык обязательно. Ведь вы не возразите против введения иностранных языков у вас?

т. К.-Шабшай: Если вы это предложите, мы, конечно, сделаем.

т. Сталин: А не попытаться ли вам по вашему методу поставить дело для создания кадров для общего тяжелого машиностроения?

т. Грант: У нас это в плане есть, и с осени мы пускаем в ход механико-производственный факультет, органически связанный по нашему режиму с производством.

т. Сталин: Кстати, как встречают старые специалисты выпущенных вами инженеров на производстве?

т. Грант: Сначала взяли, конечно, «в штыки», травили, пользовались положением, созданным для нас Наркомпросом, травили самым бешеным манером. Но затем, когда убедилась в том, что наши инженеры могут быть реально использованы производством и с полной ответственностью нести порученные им производством обязанности, они привыкли к мысли, что это пришла их смена. Нельзя сказать, чтобы они любили нас, но сейчас сработались с нами, во всяком случае, наш инженер вопросов о «чуткости» по отношению к ним со стороны производства и старых специалистов (как это гнет Наркомпрос по отношению к своим инженерам) не ставил и не ставит. Наши инженеры хорошо понимают (так они воспитаны), что производство – та же война, что туда нужно прийти в качестве бойцов, а не братьев милосердия.

т. К.-Шабшай: Сначала старые специалисты встретили наших инженеров более чем свирепо, ибо, простите за резкое выражение, наши пришли в производство в качестве «полулегальных паршивцев», не имеющих никакого звания (которое мы принципиально отрицаем и которое им не даем), кроме того, что они обучились и стали инженерами в 2-3 года, а не тратили на это дело 8-15 лет (последним старые специалисты заранее горько обижены). Затем они пришли на производство либо как коммунисты, либо это были руководимые коммунистами молодые красные специалисты. Совокупность этих моментов и определила сугубо обостренное по отношению к нашим молодым инженерам отношение старых специалистов. Тем не менее теперь положение как бы сгладилось, и наш молодняк спокойно срабатывается со старыми специалистами, в частности прекрасно работает с иностранными специалистами.

т. Сталин: Должен сказать, что иностранных специалистов у нас встречают отвратительно, травят, не дают работать и т. д. Продолжаю свою основную мысль. Огонь по вас, несомненно, будет вестись по линии того, что вы ущемили науку в пользу реального производства и практицизма. Как обстоит дело у вас с этим вопросом?

т. М. Бирбрайер: Видите ли, т. Сталин, вопрос обстоит так, что даже профессор Зилев из комиссии ГУСа вынужден был констатировать, что у нас математика предпочитается количественно и качественно, в полном втузовском объеме, да еще с целым рядом добавлений, то же самое и механика, но из этого он сделал странный вывод: так как проф. Черданцев и Бобарыков ему сказали, что это не втуз, то нужно количественно математику и механику сократить, что от этого ущерба не будет.

т. К.-Шабшай: Должен сказать, что по этой линии научной базы как раз именно представители чистой науки, профессора-универсанты, относятся к нам очень спокойно и хорошо. Происходит это потому, что вопросы университетской науки математики и механики в количественном и качественном отношениях поставлены у нас, как нигде. Здесь мы вытягиваем на максимум.

т. Сталин: Мне кажется, что установленный вами срок обучения в 2 года – маловат. По-моему, это слишком резко (хотя я понимаю правильность этой резкости – вы объективно все время вынуждены были вести бой против старой системы). Неплохо было бы довести этот срок до 3 лет.

т. К.-Шабшай: Мы ведь согласились с постановлением совещания т. Лебедя при ЦКК – РКИ о постепенном доведении сроков обучения в Институте до 3 лет. Это не противоречит принципиальным основам Института. Это есть, если можно так выразиться, «стратегический принцип». Но в этом моменте краткосрочности обучения есть и свой внутренний смысл, ибо при таком коротком сроке обучения студент, будущий инженер, получив научные основы, вместе с тем не теряет вкуса к дальнейшей работе, в то время как в других втузах – установка на то, чтобы «выучить все», поэтому естественно, что в реальную жизнь он приходит без вкуса к дальнейшей работе, тогда как жизнь требует людей молодых, с силой, вкусом и волей к дальнейшей работе в реальной жизни и производстве.

В качестве примера я могу привести хотя бы факт, сообщенный мне на днях секретарем вашей фракции т. Грантом, что у нас, например, имеется целый ряд инженеров-комсомольцев (часть из них занимает ответственные посты в производстве, вполне справляясь с возложенными на них обязанностями), в то время как из обычного втуза при его 6-7 годах обучения просто по возрастным данным (после 23 лет он уже механически выбывает из комсомола) комсомольцы, как правило, выйти не могут.

т. Сталин: С каким званием вы выпускаете ваших студентов?

т. Грант: Мы считаем, что инженер должен выходить от нас в жизнь без всякого звания. Мы только пишем, что он окончил институт, сдал все зачеты и может работать, по нашему мнению, как инженер, причем наше мнение для завода, конечно, не обязательно, а в дальнейшем уже само производство по выполняемой им работе должно квалифицировать его в качестве инженера. Таким образом, данный момент – звание инженера, как и в отношении рабочего, мы понимаем в качестве квалификации по роду работ и деятельности в жизни производства. Не в качестве формального момента звания, являющегося чистейшим и притом вредным пережитком феодализма. Вот почему мы стоим за отмену звания.

т. К.-Шабшай: – <...> Звание инженера должно быть понимаемо как квалификация по роду выполняемой работы, а не как лишь формальный момент звания.

т. Сталин: Это так, но все же, по-моему, звание нам еще пока нужно как некоторое, очень правда несовершенное и плохое, но все же оружие в борьбе молодых специалистов со старыми, так что, не возражая против принципиальной вашей установки в этом вопросе, все же пока это звание вам придется сохранить. <...>

т. Грант: Т. Сталин, мы просили бы вашей помощи и содействия в следующих пунктах:

1. Мы просили бы помочь нам поставить на Президиуме ВСНХ доклад об Институте с тем, чтобы было вынесено решение, что все то материально-организационное содействие Институту, которое они могут оказать сейчас, после последнего Пленума и его решений в отношении роли ВСНХ в деле технического образования, было бы проведено в жизнь ими в форме резолюции по докладу института.

т. Сталин: А ВСНХ и промышленность согласны на это?

т. Грант: Электропромышленность уже около 8 месяцев как вынесла постановление о полном нашем переходе в ведение ВСНХ. Дело здесь в том, что с переходом в ведение ВНСХ все вопросы юридически-организационного характера отпадают, ибо промышленность уже (она дерется за это на всех инстанциях) считает нас втузом, а нашу продукцию – инженерами, так что вашей помощи мы просили бы в том, чтобы всех подтолкнуло маленько, а то они вынуждены, если можно так выразиться, несколько легальничать и лояльничать в этих вопросах, бывших до последнего Пленума ЦК не их ведения вопросами.

2. Мы просили бы, чтобы вы помогли нам поставить во весь рост вопрос об Институте на Комиссии т. Молотова при Политбюро ЦК.

т. Сталин: А вы уже знаете о существовании Комиссии Молотова?

т. Грант: Знаем, и даже очень хорошо.

т. Сталин: А что это значит – «настояще» поставить.

т. Грант: Это значит, чтобы на комиссии ставился наш доклад в течение определенного и достаточного времени, чтобы содокладчиком был т. Гольцман, который в течение почти полугода от ЦКК РКИ по требованию электропромышленности делал соответствующее обследование, чтобы присутствовали при этом представители заводов, с которыми мы связаны работой, и т. д., тем более что мы, партийная организация Института, думаем, что всестороннее освещение и решение вопроса об Институте на Комиссии т. Молотова помогло бы партии и в решении вопроса общего образования о втузах и вузах.

т. Сталин: Это правильно и верно.<...>

Страстной бульвар, 27/16. Здесь находился ГЭМИКШ

Институт Шабшая просуществовал 13 лет. Противники Института постоянно поднимали вопрос о его «вредной деятельности».

В сентябре 1931 года Яков Фабианович, «человек Запада», был переведен на работу в Наркомат тяжелой промышленности для организации факультетов особого назначения – ФОНов (первый подобный факультет был создан еще при институте Шабшая).

ФОНы позволили в годы первых пятилеток в кратчайший срок дать инженерное образование руководителям промышленности, выдвинутым из числа профессиональных революционеров и рабочих. А вот Институт Шабшая передали оппонентам Якова Фабиановича, и в 1933 году ГЭМИКШ с их помощью был ликвидирован. Здание и преподавательский состав перешли в ведение Московского института связи. Студентов же распределили между московскими институтами – связи и энергетическим.

Ян Топоровский

(Продолжение следует)