пятница, 9 августа 2013 г.

Карло Пизакане (итал. Carlo Pisacane, 22 августа 1818, Неаполь — 2 июля 1857, Санца, близ Сапри) — итальянский революционер, деятель Рисорджименто.

Правительство было обеспокоено этим Пизакане с его морской экспедицией. Вы знаете, что Пизакане и поехавшие с ним двадцать четыре бунтаря высадились в Понце, размахивая триколором, освободили три сотни заключенных и отправились морем в Сапри, предполагая, что там местные обыватели поджидают его уже мобилизованные. Благожелательный сказал бы — идеалист! Скептик сказал бы — идиот! На самом деле Пизакане был идеалистом. Смерды, которых он пришел освобождать, прикончили и его, и его людей.
Родился в Неаполе в герцогской семье, получил военно-инженерное образование, служил в неаполитанской армии, из которой уволился в 1847 году из-за радикальных взглядов; эмигрировал в Лондон, затем некоторое время служил в Алжире (тогда французском) в Иностранном Легионе, с началом революции 1848 года в Италии целиком примкнул к движению. Участвует в Ломбардской войне с австрийцами, в 1849 году — начальник штаба Римской республики. После взятия Рима французами вновь эмигрировал, жил в Лондоне, Женеве и Лозанне, затем в Генуе, тогда входившей в состав Сардинского королевства (Пьемонта). В это время он проникся идеями социализма, и его взгляды приобрели крайне радикальную направленность. Парламентскую пьемонтскую монархию Пизакане считал такой же угнетательской и антинародной, как и абсолютная монархия неаполитанских Бурбонов, и надеялся на социальную общенародную революцию, которая должна коренным образом разрешить и социальные, и национальные проблемы. При этом он отрицал идеи французских социалистов, основанные на приоритете централистски организованной «нации», как «деспотические», выдвигая в противовес им близкий к анархизму лозунг «свободы и ассоциации». Одновременно он поддерживал связи с Джузеппе Мадзини, и когда Мадзини выдвинул план высадки в Неаполитанском королевстве, которая должна послужить сигналом для общеитальянского восстания — предложил себя во главе предприятия. 25 июня 1857 года он отплыл из Генуи на пароходе «Кальяри» во главе отряда из 20 эмигрантов; кроме него, отрядом руководили адвокат Джованни Никотера и студент Джованни Батиста Фальконе. Пароход был снаряжен якобы для торговой поездки в Тунис; на самом деле его груз составляло оружие, которое предполагалось раздать присоединившимся к отряду повстанцам. 27 июня повстанцы захватили тюрьму на острове Понца и освободили около 300 заключенных; с ними вместе вечером того же дня они высадились у городка Сапри и заняли его. Однако ни в Сапри, ни в других местечках, которые занимал Пизакане, они не встретили ни обещанных местными комитетами отрядов, ни поддержки среди жителей, которым читали свой манифест. 1 июля повстанцы столкнулись с силами Бурбонов (два батальона) и понесли тяжелые потери в бою. На следующий день они были полностью уничтожены местным населением, натравленным на них местным мэром и архиепископом (говорившими, что на область напали выпущенные из тюрьмы уголовники). Трагическая судьба экспедиции Пизакане в том же году послужила темой для хрестоматийного стихотворения Луиджи Меркантини «Сборщица колосьев из Сапри», с его знаменитым рефреном: «Их было триста, они были молоды и сильны — и они погибли!». Сам Пизакане описывается в нём так: Голубоглазый, с золотыми волосами Красавец юный шел перед ними. Я осмелела, взяла его за руку: «Куда идешь ты, командир прекрасный?» Он взглянул и молвил: «О сестра, иду я Умереть за нашу прекрасную отчизну». Карло Пизакане — автор книг: «Война в Италии в 1848-49» (1851), «Историко-политико-военные очерки об Италии» (т. 1-4, 1858-60)

Карло Пизакане Carlo Pisacane - итальянский революционер- социалист, деятель Рисорджименто (против австрийского и французского гнёта). Участник Революции 1848-49 в Италии и один из военных руководителей Римской республики 1849 г., автор теории "пропаганды действием".
Карло Пизакане родился в Неаполе в герцогской семье Сан Джовани 22 августа 1818 года.
"Пизакане был поистине одной из самых романтических и поэтических фигур итальянского Рисорджименто, - писал о нем итальянский историк Джузеппе Верти, - ему были присущи глубокая непосредственность и прямота, вытекавшие из самого существа его натуры, безграничная искренность, глубокое и острое чувство природы и общества в духе Руссо
и ранних социалистов-утопистов". Пизакане - материалист, атеист и социалист - создал оригинальную социальную утопию. Выдвигая на первый план экономические и материалистические основы общественного развития, отрицая частную собственность, Пизакане видел путь спасения человечества в насильственном разрушении существующего общественного строя, уничтожении всех социальные институтов (в том числе и права наследования), в возврате к естественным законам. Законы природы согласно его доктрине должны быть воплощены в новой, социалистической общественной системе. Каждая личность и каждая община должны быть абсолютно свободны, а нация должна быть вольным союзом свободных коммун.
 Социалист-утопист Карло Пизакане видел решение аграрного вопроса в Италии в ликвидации крупного землевладения, обобществлении всей земли и передаче ее крестьянству.По его мнению, народ созрел для революции, но не созрел для самоуправления. Поэтому плодами его побед могут воспользоваться другие, если не гарантировать его права общественным договором. Договор этот должен быть создан гением и не подвластен воле народа.  Но что побудит массы начать революцию? Ни просвещение, ни развитие промышленности, ни пропаганда социалистических теорий здесь не номогут, считал Пизакане. Помочь может только деятельность определенно связанных между собой "свободных мыслителей" - иными словами, тайной организации интеллигенции.
 Немалая роль в достижении намеченного отводилась насилию. Применение насилия, по мысли Пизакане, необходимо не только для привлечения внимания общества или предания огласке идеи, но ради просвещения, обучения, сплочения народа во имя революции. Он также утверждал, что морализующее действие насилия превосходит по своей эффективности издание памфлетов, настенных плакатов, проведение демонстраций.
 Карло Пизакане погиб в 1857 году, во время организованной им революционной экспедиции на юг Италии, где намеревался поднять восстание с целью освобождения от ига правившей там ветви испанских Бурбонов, объединения Италии и осуществления своих социалистических идеалов.

четверг, 8 августа 2013 г.

БРА́ФМАН Яков Александрович (около 1825, Клецк, Белоруссия, – 1879, Петербург), русский публицист, автор антисемитских статей и книг. Осиротев в раннем детстве, бежал из родного города, чтобы избежать сдачи в рекруты (см. Кантонисты). В возрасте 34 лет принял православие и стал преподавать иврит в духовной семинарии в Минске. Затем служил в Вильно и в Петербурге цензором книг на иврите и идиш. Печатаясь в русских периодических изданиях, обличал еврейский кагал (см. Община), обвинял Общество для распространения просвещения между евреями в России и Альянс в том, что они являются частью международного еврейского заговора. В 1869 г. опубликовал за государственный счет «Книгу кагала» — материалы для изучения еврейского быта (перевод протокольных записей решений руководства минской общины). В 1875–82 гг. вышло второе дополненное издание «Книги кагала» в двух томах: том 1 являлся своего рода подробным введением Брафмана к публикуемым им материалам, том 2 содержал перевод 1055 решений руководства минской общины (вместо 285 в 1-ом издании). Книга пользовалась большим успехом в антисемитски настроенных кругах и была переведена на французский, польский и немецкий языки.
Хотя ряд еврейских общественных деятелей и деятелей культуры обвиняли Брафмана в подделке и искажении документов, использованные им материалы являются подлинными, и переводы его достаточно точны. Однако предлагаемая Брафманом концепция, суть которой сводилась к тому, что еврейская община — это государство в государстве, оно не считает обязательным для себя исполнение российских законов, его цель — «умозатмение христиан», превращающее их в лишь фиктивных собственников принадлежащего им имущества, является одной из модификаций общепринятых концепций антисемитской публицистики второй половины 19 в. «Книга кагала» широко использовалась антисемитскими авторами для целей антиеврейской пропаганды. В то же время опубликованные в ней документы послужили многим историкам материалом для изучения жизни еврейства России в 19 в.
Внук Брафмана, В. Ходасевич, — русский поэт.

Между тем единственный из предков Ходасевича, чья биография известна в деталях — дед по матери, Яков Александрович Брафман. Имя этого яркого, хотя и одиозного человека знакомо всем, кто интересуется историей российского еврейства XIX века.  

Евреи Российской империи Брафмана ненавидели. И потому, что его труды повлияли на политику царских властей (и на последующую публицистику по «еврейскому вопросу» на русском языке — вплоть до сочинений Вадима Кожинова и Игоря Шафаревича), и из-за суровости, которую проявлял он в качестве цензора. Между тем историки отмечают, что у Брафмана был своего рода «двойник» — писатель Григорий Богров, чьи «Записки еврея», напечатанные в 1871–1873 годах в «Отечественных записках», как и последующие повести «Пойманник» и «Маниак», вызвали горячий интерес и в еврейской среде, и за ее пределами. Пафос этих книг, пронизанных неприязнью к еврейской религиозной и финансовой «олигархии», во многом напоминает пафос книг Брафмана. Но Богров (формально до последних лет жизни сохранявший верность иудаизму) апеллировал не к ненавистным царским властям: его записки появились в журнале, издававшемся культовыми прогрессивными писателями — Николаем Некрасовым и Михаилом Салтыковым-Щедриным. Едва ли, впрочем, они относились к евреям лучше, чем Кауфман и Делянов (вспомним хотя бы карикатурных еврейских банкиров из некрасовских «Современников»), зато сама еврейская молодежь находилась под обаянием их освободительных идей. Почему об этом стоит вспомнить сейчас? Дело в том, что у Григория Исааковича Богрова был внук: Богров-внук, странная искаженная тень аксаковского Багрова-внука. Тот самый Дмитрий Григорьевич Богров, помощник присяжного поверенного из Киева, чей выстрел в 1911 году сыграл роковую роль в российской истории. И у Якова Александровича Брафмана был внук — поэт Ходасевич.

Умберто Эко Пражское кладбище

http://lib.rus.ec/b/343623/read

среда, 7 августа 2013 г.

и вот спился с круга Будогоский

Так художники все шутили, да пошучивали — и вот спился с круга Будогоский[95]. Совсем. Безнадежно. Плох стал Мочалов[96]

      Сын офицера, Э. А. Будогоский первые навыки в рисовании получил в Варшавском кадетском корпусе. Потом он занимался в Петрограде, в Рисовальной школе при ОПХ и на графическом факультете АХ, тогда Вхутеина (1922-26). После окончания учебы он до 1934 г. работал в отделе детской и юношеской литературы Государственного издательства,' где под руководством В. В. Лебедева завершил свое профессиональное становление. Лучшее, что сделал Будогоский, - это иллюстрации к книгам, главным образом для детей: "Запруда" О. Ф. Берггольц, "Селедка" Н. Кескла, "Записки американского школьника" Т.-Б. Олдрича, "Лихово" Д. Левина, "Приключения Тома Сойе-ра" Марка Твена, "Большие ожидания" Ч. Диккенса. Все они, кроме иллюстраций к книгам Л. А. Будогоской (сестры художника) "Повесть о фонаре" и "Повесть о рыжей девочке", были исполнены в гравюре на дереве. Будогоский - один из крупнейших мастеров гравюры 1930-х гг., обладавший собственным неповторимым стилем, в котором своеобразно отразилось влияние "наивного" искусства. Лиризм, нежность и простодушие придают редкое обаяние его интерпретациям литературных произведений.

         Начавшаяся в 1941 г. война не только оборвала творчество художника, но и разрушила его жизнь. Вернувшись из армии в 1946 г., он впал в депрессивное состояние, спился и опустился на дно жизни, потеряв дом, семью, работу, перебиваясь случайными заработками. Спасли Будогоского любовь и самоотверженность женщины, которая стала его женой и в 1954 г. перевезла его в Москву. Он оправился, даже вернулся к творчеству: оформил несколько книг, занимался промышленной графикой. Но это была уже бледная тень прежнего удивительного художника

  Иллюстрация к «Приключениям Тома Сойера» Марка Твена. 1935

Через просторный пустырь шла дорожка. За пустырем белели домики.
Жили там беженцы из Бессарабии. Румынские врачи.
 В Сталинабаде, кроме основной, таджикской, восточной и в основном с детства понятной стихии, встретился я и вовсе с незнакомыми.
 Прежде всего, румыны или русские, выросшие в румынских условиях.
Тут увидел я, неожиданно для себя, что это народ, тяготеющий к французской культуре, независимо от политических связей правительственного происхождения.
Знали они все французский язык, многие учились в Париже. Держались они несколько замкнуто, своим кругом. И больше помалкивали. Профессора их среди обывателей славились. Совсем иначе держались поляки. Более шумно. Заметно. Ссорились с квартирными хозяевами. Высказывали, при случае, свое неудовольствие. И все просачивались, пробирались в Персию. Это одни. Другие — держались как свои. Один из таких, Грушецкий, он же Бирнбаум[70], — поляк по всему — по воспитанию, по склонностям, по духу — и учился на медицинском факультете и вступил в Союз писателей — все шумно, открыто, и хитро, и строптиво, и ужасно вежливо. На экзаменах спорил об отметках, в союзе спорил с переводчицей. Восхваляя богатство русского языка, с вежливо — язвительной улыбкой доказывал он мне, что польский все же богаче. И в пример приводил слово «труба». По — русски все труба — и водопроводная, и оркестровая, и водосточная, а по — польски для каждого этого понятия — разные слова. И он привел их. Запомнил одно: «рора». Водил он нас выступать в польский детский дом. Шли мы туда долго каменистой пустыней за городом. И сердце сжалось, когда увидел я стриженые сиротские головы, светлые славянские глаза. Длинные робкие девушки, не то сестры милосердия, не то монашки, собрали их в зал. И дети, оказывается, знали отлично по — русски. Всё поняли.

Самой шумной и самой заметной, тоже восточной, стихией были евреи, но менее понятные, чем таджики. Евреи из Западной Украины, бородатые, с пейсами. Многие из них говорили по — древнееврейски, и странно звучал этот язык на рынке, не на том, что за театром, а в конце той улицы, где посреди мостовой росла гигантская, великанская чинара.
 Что это язык древнееврейский, объяснил мне еврейский поэт из Польши.
Мы с ним вместе искали табак на рынке, и он расспрашивал бородатых стариков с пейсами, не встречался ли им этот товар.
И поэт был представителем незнакомого мне еврейства.
 Он все рвался на~фронт и уехал воевать, наконец. По его мнению, евреи сами были виноваты, что их убивают, уничтожают. Если бы сопротивлялись они, не шли на смерть — никто не смел бы их так преследовать. Говорил он по — русски без акцента.
Бросит несколько слов и задумается. Где‑то, кажется, в Вильнюсе, немцы убили его жену и дочь.
 Был он у меня или я встретил [его] в театре раза два. Знакомство не завязалось. Я не чувствовал себя евреем, а его никто другой не занимал. В [конце] концов он уехал на фронт, и больше’ я ничего не слышал о нем. Фамилию его — забыл.

как вспоминал В. Вересаев, ни один подросток из культурных семей «не рос в те годы без «Зимних вечеров

как вспоминал В. Вересаев, ни один подросток из культурных семей «не рос в те годы без «Зимних вечеров

Александра Никитична Анненская…

А. Н. Анненская АННА Роман для детей

 


Один из ее учеников — Иннокентий Анненский стал впоследствии знаменитым поэтом и посвятил своей учительнице прекрасное стихотворение.
…Вы еще были Алиною…
 Сестре <А. Н. Анненской>
Вечер. Зеленая детская
С низким ее потолком.
Скучная книга немецкая.
Няня в очках и с чулком.
Желтый, в дешевом издании
Будто я вижу роман...
Даже прочел бы название,
Если б не этот туман.
Вы еще были Алиною,
С розовой думой в очах
В платье с большой пелериною,
С серым платком на плечах...
В стул утопая коленами,
Взора я с Вас не сводил,
Нежные, с тонкими венами
Руки я Ваши любил.
Слов непонятных течение
Было мне музыкой сфер...
Где ожидал столкновения
Ваших особенных р...
В медном подсвечнике сальная
Свечка у няни плывет...
Милое, тихо-печальное,
Все это в сердце живет...





Шкловский

Шкловский, мой вечный мучитель.
 Он со своей уродливой, курносой, вечно готовой к улыбке до ушей маской страшен мне.
 Он подозревает, что я не писатель.
 А для меня это страшнее смерти.


 А Шкловский при всей суетности и суетливости своей более всех, кого я знаю из критиков, чувствует литературу.
Именно литературу.

 Но литературу он действительно любит, больше любит, чем все, кого я знал его профессии. Старается понять, ищет законы — по любви. Любит страстно, органично.
 Помнит любой рассказ, когда бы его ни прочел.

 Органично связан с литературой. Поэтому он сильнее писатель, чем ученый.

Недавно перечитал я «Третью фабрику». Это несомненно книга, и очень русская.
Здесь вовсе не в форме дело, что бы ни предполагал Шкловский.
Бог располагает в этой книжке.
И форма до того послушна тут автору, что ее не замечаешь.
 И, как в лучших русских книжках, не знаешь, как ее назвать. Что это — роман? Нет почему-то.
Воспоминания? Как будто и не воспоминания.
 В жизни, со своей лысой, курносой башкой, Шкловский занимает место очень определенное и независимое.
У Тыняновых он возмущал Леночку тем, что брал еду со стола и ел еще до того, как все усаживались за стол. И он же посреди общего разговора вдруг уходил в отведенную ему комнату. Посылают за ним, а он уснул. Но он же возьмет, бывало, щетку и выметет кабинет Юрия Николаевича и коридор и переставит мебель на свой лад. Сказать человеку в лицо резкость любил.
На диспутах Шкловский не терялся. В гневе он краснел, а Библия говорит, что это признак хорошего солдата. По-солдатски был он верен друзьям. Но тут начинается уважение к времени, со всеми его последствиями.
 Сам он отступал, бывало, и отмежевывался от своих работ.
Друзей не тянул за собой. Но себя вдруг обижал.
 На похоронах друзей плакал. Любил, следовательно, всем существом. Органично.
Слушает он недолго, но жадно. И поглощает то, что услышал, глубоко. Так глубоко, что забывает источник.
Если говорить о качестве знания, то его знание делалось знанием, только если он его принимал в самую глубь существа. Поглощал. Если он придавал значение источнику, то помнил его. Поэтому в спорах он был так свиреп. Человек, нападающий на его мысли, нападал на него всего, оскорблял его лично. Он на каком-то совещании так ударил стулом, поспорив с Корнеем Ивановичем, что отлетели ножки. Коля говорил потом, что «Шкловский хотел ударить папу стулом», что не соответствовало действительности. Он бил кулаками по столу, стулом об пол, но драться не дрался. Вырос Шкловский на людях, в спорах, любил наблюдать непосредственное действие своих слов. Было время, когда вокруг него собрались ученики. Харджиев, Гриц и еще и еще. И со всеми он поссорился. И диктовал свои книги, чтобы хоть на машинистке испытывать действие своих слов. Так, во всяком случае, говорили его друзья. «Витя не может без аудитории». Был он влюбчив. И недавно развелся с женой.
Развод и новая женитьба дались ему непросто. Он потерял квартиру, и денежные его дела в это время шли неладно. Он поселился с новой женой своей в маленькой комнатке. Жил трудно. И шестидесятилетие его в этой комнатке и праздновалось. Собрались друзья. Тесно было, как в трамвае.
Уйти в другую комнату и уснуть, как некогда, теперь возможности не было. И Виктор Борисович лег спать тут же, свернулся калачиком на маленьком диванчике и уснул всем сердцем своим, всеми помышлениями, глубоко, органично, скрылся от всех, ушел на свободу, со всей страстностью и искренностью, не изменяющими ему никогда.
 И тут вдруг появилась Эльза Триоле, пришла женщина, о которой тридцать с лишним лет назад была написана книга «Письма не о любви». А он так и не проснулся. Как все люди, сделавшие свой дар, нет, приспособившие свой дар для ежедневной работы, овладел он с годами техникой страсти и любви.