имя Лермонтова в сотый день его рождения Ю. И. Айхенвальд Памяти Лермонтова

 

Ю. И. Айхенвальд

Памяти Лермонтова

 http://az.lib.ru/a/ajhenwalxd_j_i/text_0630.shtml

имя Лермонтова в сотый день его рождения уместно произнести хотя бы и в такую минуту истории; как ни ужасны звуки и отзвуки войны, они заглушить его не в силах. Это имя тем более современно теперь, что как раз войне, ее стихии Лермонтов отдал много художественного внимания и на все бурное, грозное, боевое душа его страстно откликалась. С разными вариантами, на многие лады повторяются сегодня стихи его "Завещания": умирающий воин просит товарища --

  

   А если спросит кто-нибудь...

   Ну кто бы ни спросил, --

   Скажи им, что навылет в грудь

   Я пулей ранен был.

   Что умер честно за царя

   И что родному краю

   Поклон я посылаю.

  

   А родителям надо смягчить весть:

  

   ...если кто из них и жив,

   Скажи, что я писать ленив,

   Что полк в поход послали

   И чтоб меня не ждали.

юмор Лермонтова. Анненский, Иннокентий Федорович (1855-1909). 2я Книга отражений

 

https://dlib.rsl.ru/viewer/01005436845#?page=138&view=list

https://dlib.rsl.ru/viewer/pdf?docId=01005436845&page=140

https://dlib.rsl.ru/viewer/pdf?docId=01005436845&page=141

https://dlib.rsl.ru/viewer/pdf?docId=01005436845&page=142

https://dlib.rsl.ru/viewer/pdf?docId=01005436845&page=245

https://dlib.rsl.ru/viewer/pdf?docId=01005436845&page=246

https://dlib.rsl.ru/viewer/pdf?docId=01005436845&page=247

https://dlib.rsl.ru/viewer/pdf?docId=01005436845&page=248

https://dlib.rsl.ru/viewer/pdf?docId=01005436845&page=249

https://dlib.rsl.ru/viewer/pdf?docId=01005436845&page=250

https://dlib.rsl.ru/viewer/pdf?docId=01005436845&page=251

https://dlib.rsl.ru/viewer/pdf?docId=01005436845&page=252

https://dlib.rsl.ru/viewer/pdf?docId=01005436845&page=253

Сергеев-Ценский С. Мишель Лермонтов. Роман в 3 частях. - М., 1933 написано в Алуште в 1925г

Сергеев-Ценский С. 
Мишель Лермонтов. Роман в 3 частях. - М., 1933
рисунки Т. Мавриной Татьяна Алексеевна Маврина (1902-1996 гг)

 

  До последних минут Вяземский был с Пушкиным, перед тем как закрыли гроб, положил туда, как и Жуковский, свою перчатку – последнее рукопожатие, – и рыдал на ступенях придворной Конюшенной церкви во время отпевания друга.

Сергеев-Ценский принят критикой довольно недружелюбно. Неудачное его произведение "Береговое" вызвало дешевые насмешки. Декадентов шокирует его грубый натурализм, реалисты не замечают его, ослепленные блеском Андреева.
   А вместе с тем, Сергеев-Ценский гораздо глубже и современнее Андреева. Мне кажется, он стоит на верном пути. 

Стихотворения графини Ростопчиной : Т. 2

https://dlib.rsl.ru/viewer/01003828527#?page=3&view=list

https://dlib.rsl.ru/viewer/01003828527#?page=31&view=list

-----------

https://dlib.rsl.ru/viewer/01003828527#?page=49&view=list

 https://dlib.rsl.ru/viewer/01003828527#?page=242&view=list

Евдокия Ростопчина Михаилу Юрьевичу Лермонтову

http://poetrylibrary.ru/stixiya/all-139.html#est-dlinnyj-skuchnyj

НА ДОРОГУ!

       Михаилу Юрьевичу Лермонтову1

       Tu lascerai ogni cosa dilletta
       Piu caramente.
            Dante. «Divina Commedia»2

Есть длинный, скучный, трудный путь...
К горам ведет он, в край далекий;
Там сердцу в скорби одинокой
Нет где пристать, где отдохнуть!

Там к жизни дикой, к жизни странной
Поэт наш должен привыкать,
И песнь и думу забывать
Под шум войны, в тревоге бранной!

Там блеск штыков и звук мечей
Ему заменят вдохновенье,
Любви и света обольщенья
И мирный круг его друзей.

Ему — поклоннику живому
И богомольцу красоты —
Там нет кумира для мечты,
В отраду сердцу молодому!..

Ни женский взор, ни женский ум
Его лелеять там не станут;
Без счастья дни его увянут...
Он будет мрачен и угрюм!

Но есть заступница родная3
С заслугою преклонных лет,—
Она ему конец всех бед
У неба вымолит, рыдая!

Но заняты радушно им
Сердец приязненных желанья,—
И минет срок его изгнанья,
И он вернется невредим!

27 марта 1841, Петербург

Примечания
1. См. раздел М.Лермонтова на этом сайте. Обратно
2. Tu lascerai ogni cosa dilletta
Piu caramente.
Dante. «Divina Commedia» — Ты бросишь все, столь нежно любимое. Данте. «Божественная комедия» (ит.). Обратно
3. Заступница родная... — Е. А. Арсеньева (1760-1845), бабушка Лермонтова. Обратно

Ю. Анненков Лермонтов-художник

Ю. Анненков

Лермонтов-художник

Михаил Лермонтов родился в 1814 году и в декабре 1828 года, едва достигнув 14 лет, начал, по его собственному выражению, «марать стихи». Но еще гораздо раньше, мальчиком, он проявлял уже большие способности к разным формам изобразительного искусства и с большим увлечением писал акварелью, рисовал карандашом и пером и даже лепил из цветного воска целые картины, не обнаруживая в те годы никакой склонности к поэзии. Она пришла позже. Поэзия, по словам Лермонтова, явилась своего рода отражением творческих переживаний живописца. В одном из самых ранних (1828 г.) стихотворений Лермонтова  -  «Поэт»  -  говорится об этом довольно ясно:

Когда Рафаэль вдохновенный

Пречистой Девы лик священный

Живою кистью окончал,  -  

Своим искусством восхищенный,

Он пред картиною упал!

Но скоро сей порыв чудесный

Слабел в груди его младой,

И, утомленный и немой,

Он забывал огонь небесный.

Таков поэт...

«Картины и акварели Лермонтова имеют совершенно самостоятельное значение. Большинство его рисунков или набросков местностей, в которых побывал поэт,  -  это именно рисунки на случай… Поэт достаточно много скитался по России, чтобы создать целую сюиту различных видов. Однако среди дошедших до нас рисунков мы напрасно будем искать виды того Тамбова, который он описал в своей «Тамбовской казначейше», или виды Новгорода, где стоял Гродненский гусарский полк, в котором он служил. Даже виды Тархан, неоднократно запечатленные в его литературных произведениях, отсутствуют среди его рисунков... Зато часто и любовно он изображал Кавказ, тот Кавказ, которым был увлечен с самого детства и который был фоном большинства его произведений... Полный динамики, лаконичный карандаш Лермонтова ярко выражает отношение автора к изображаемому» (Пахомов Н. Живописное наследство Лермонтова).

Это же отмечал в своей статье барон Н. Врангель*, говоря, что среди произведений Лермонтова-художника «самыми замечательными должны быть признаны те, которые отражают пребывание поэта на Кавказе... красоты и живописная жизнь Кавказа, которые, по словам самого поэта, были для него с детства священны, оставили неизгладимый след на его творчестве».

----------------------------

* Русский историк искусства (1880 - 1915), писавший о Кипренском и о Венецианове, которых особенно ценил Лермонтов.

Кавказ, кавказские пейзажи действительно сыграли большую роль в биографии Лермонтова.

«Синие горы Кавказа, приветствую вас! Вы взлелеяли детство мое, вы носили меня на своих одичалых хребтах; облаками меня одевали; вы к небу меня приучили, и я с той поры все мечтаю о вас да о небе»,  -  признавался Лермонтов.

«Лермонтов любил краски,    -  писал Иннокентий Анненский,  -  поэт любит розовый  закат, белое облако, синее небо, лиловые степи, голубые глаза и золотистые волосы».

Слишком нежный подбор красок, перечисленных Анненским, не вполне совпадает с живописью Лермонтова, но по существу Анненский был прав: Лермонтов любил красочную щедрость горных пейзажей, и его картины, написанные маслом или акварелью, несмотря на сильную контрастность тонов, были весьма гармонично скомпонованы. К сожалению, до нас дошло всего 13 живописных холстов, среди которых особенно выразительны: «Кавказский вид», подлинный шедевр пейзажной живописи; «Дарьяльское ущелье с замком Тамары»; «Вид Пятигорска»; «Эпизод Кавказской войны»; «Черкес»; «Перестрелка в горах Кавказа» и «Воспоминание о Кавказе». Из пятидесяти сохранившихся акварелей¹ следует отметить «Замок Тамары», «Бивуак лейб-гвардии Гусарского полка под Красным селом», «Гусары при штурме Варшавы в 1831 году», «Пейзаж с мельницей и скачущей тройкой», «Бой при Валерике», «Испанец», а также портреты В. А. Бахметевой² и А. А. Столыпина-Монго³.

Начав рисовать в ранние детские годы, Лермонтов продолжал заниматься этим искусством, постоянно совершенствуя его на протяжении всей своей жизни, и последние рисунки датированы 1841 годом, то есть годом его смерти. Один из приятелей Лермонтова  -  Святослав Раевский ⁴  -  свидетельствовал: «Соображения Лермонтова сменялись с необычайною быстротою, и, как ни была глубока, как ни долговременно таилась в душе его мысль, он обнаруживал ее кистью или пером изумительно легко, и я бывал свидетелем, как во время размышления противника его в шахматной игре Лермонтов писал драматические отрывки, замещая краткие отдыхи своего поэтического пера быстрыми очерками любимых его предметов: лошадей, резких физиономий и т.п.».

Поэзия Лермонтова, пришедшая хронологически позже рисунка и быстро вошедшая в классику русской художественной литературы, затмила, конечно, работы Лермонтова-художника, но вскоре после его смерти они стали привлекать к себе внимание биографов поэта и искусствоведов. В упомянутой выше статье Н. Пахомова имеется даже такая фраза: «Как это ни может показаться парадоксальным на первый взгляд, но порой Лермонтов-художник опережает Лермонтова-писателя».

В этом, конечно, есть преувеличение, но забывать о Лермонтове-художнике нельзя. В творчестве мастеров живописного искусства Лермонтов всегда чувствовал первоисточник слов. Вот еще раз о Рафаэле:

Она была свежа, как роза Леля,

Она была похожа на портрет

Мадонны  -  и Мадонны Рафаэля...⁵

И еще:

Как луч зари, как розы Леля,

Прекрасен цвет ее ланит;

Как у Мадонны Рафаэля,

Ее молчанье говорит… ⁶

Теперь  -  о Гвидо Рени (итальянский живописец и гравер, 1575  -  1642):

И кто бы смел изобразить в словах,

Что дышит жизнью в красках Гвидо Рени?

                        Гляжу на дивный холст: душа в очах,

                        И мысль одна в душе,  -  и на колени

                        Готов упасть, и непонятный страх,

                        Как струны лютни, потрясает жилы;

                        И слышишь близость чудной тайной силы...⁷

Произведения живописцев Лермонтов не только смотрел, но он и слушал их. «Многочисленные рисунки М.Ю. Лермонтова  -  прежде всего своеобразный графический комментарий к литературным замыслам и творческой работе поэта. Они дышат тем же неукротимым жизненным темпераментом, экспансивностью и эмоциональной напряженностью, что и его стихи. Но этим не ограничивается их художественное значение. Рисунки Лермонтова интересны и как яркое выражение передовых художественных исканий 30-х годов прошлого столетия. Не вполне созревший и недоучившийся, но талантливейший рисовальщик, Лермонтов и в изобразительном искусстве был вместе с новаторами, прокладывающими себе путь новой эстетики» (Н. Белявский).

К этому можно прибавить следующие строки барона Врангеля: «Лермонтовские рисунки  -  характерные образы культурного баловства его времени... Но тем не менее при внимательном изучении их, при пытливом их рассматривании видишь сквозь эти, подчас неуклюжие, линии и неловкие штрихи романтическую душу поэта».

Лермонтов жил и творил в эпоху расцвета романтизма  -  как в литературе, так и в живописи. Что такое «романтизм», нам хорошо известно, но я все же приведу очень четкое определение, сделанное Альфредом де Мюссе⁸. «Романтизм,  -  писал он,  -  это звезда, которая плачет; это ветер, который воет, это ночь, которая трепещет... это нежданная струя, утомленный экстаз...»

Все эти чувства были свойственны Лермонтову. Прекрасно владея многими языками, он зачитывался Вольфгангом Гете, Фридрихом Шиллером, Андре Шенье, Франсуа Шатобрианом, Иосифом Цедлицем, Вальтером Скоттом, Анри Стендалем, Гордоном Байроном, Альфонсом Ламартином, Генрихом Гейне, Альфредом де Виньи, Адамом Мицкевичем, Жорж Санд, Огюстом Барбье, Альфредом де Мюссе, нередко переводя их произведения на русский язык. Параллельно с этим Лермонтов очень высоко ценил картины и рисунки Антуана Гросса, Ораса Берне, Теодора Жерико, Эжена Делакруа, Эжена Девериа, Дениса Раффе, в произведениях которых особенно вдохновляли Лермонтова батальные сцены.

К перечисленным выше холстам и акварелям Лермонтова, написанным на военные темы, следует добавить его рисунки карандашом и пером, посвященные тоже сюжетам, взятым из военной жизни. Они многочисленны: «Раненый», «Горцы на конях», «Военные доспехи» (натюрморт), «Убийство», «Нападение горцев на русское укрепление», «Схватка горцев с русскими», «Два флигель-адъютанта», «Юнкера в дортуаре», «Конный бой», «Два всадника с ружьями за плечами», «Эпизод маневров в Красном селе», «Стычка в горах», «Битва», «Казаки», «Джигитовка», «Езда в лагере», «После езды» (уланы), «Сбор ординарцев» (сложнейший опыт массовой композиции), «Офицер на коне» (портрет В. И. Кнорринга⁹), «Переход через Сулак»...

Подобными темами, однако, отнюдь не ограничивается содержание рисунков Лермонтова. К ним надо причислить также пейзажи: «Вид Крестовой горы из ущелья близ Коби», «Дарьял», «Тифлис, Метехский замок»... Затем  -  бытовые сцены: «Прогулка верхом», «Всадник с нагайкой», «Всадник с собакой», «Тройка», еще одна «Тройка», потом «Тройка, запряженная в телегу», «Танцующая грузинка на крыше сакли», «Два горца у реки», «Лица и фигуры крестьян», «Старушка и девушка»...

«Внимательное наблюдение житейских типов, бойкий, часто неправильный, но всегда живой и правдивый штрих... Особенно занимательны набросанные им (Лермонтовым) сцены военного быта, столь хорошо знакомые поэту, где каждый росчерк карандаша живо повествует какой-нибудь эпизод» (Н. Врангель).

Теперь  -  портреты, среди которых два портрета В.А. Лопухиной¹⁰, портреты юнкеров Шаховского и Хомутова¹¹, портрет писателя А. Н. Муравьева¹², портрет неизвестного офицера, голова мужчины с трубкой, мужское лицо с баками, мужское лицо с усами; наконец  -  очень беглые, но мастерски меткие и динамические наброски с лошадей: «Скачущие лошади», «Бегущая лошадь», «Лошадь и птица» и т.д.

Реже всего (что весьма характерно) встречаются иллюстрации к собственным литературным произведениям Лермонтова. Известны несколько рисунков к «Демону», «Прогулка Мери и Печорина», «Ангел Смерти», «Сосна»... Одной из самых замечательных графических работ Лермонтова остается тем не менее обложка тетради с автографом «Вадима», страница, не уступающая (по мастерству и сюрреалистическому нагромождению лиц, рук, предметов) рисункам знаменитых французских графиков времен Лермонтова: Гильома Гаварни (1804  -  1866) и Ж. Гранвиля (1803  -  1847), романтических предшественников Вольта Диснея¹³ и даже Сальватора Дали'⁴.

Сохранились также: альбом, относящийся ко времени пребывания Лермонтова в юнкерской школе, содержащий около двухсот самых разнообразных рисунков¹⁵; второй альбом 1840  -  1841 годов, где собрано около двадцати рисунков, возвращающих зрителя к боевой жизни на Кавказе, и сатирические карикатуры на темы «светской жизни», близкие к язвительным эпиграммам Лермонтова, которым было суждено привести в конце концов поэта к его трагической гибели.

Сохранилось также свыше семидесяти зарисовок, сделанных Лермонтовым на его рукописях, не имеющих в большинстве случаев прямого отношения к тексту.

«Редко кто из людей, одаренных гением, мог в разных образах воплощать свои переживания. Пример Леонардо да Винчи почти единственный в мировой истории, и, кроме него, этого всестороннего гения, мало кто может быть назван талантом всеобъемлющим. Одному суждено выразить свое мироощущение в живописных образах, другому это удается в звуках, третьему  -  в красках или формах. Лермонтов должен быть причислен к гениям слова... Но как характеристика его мысли и ощущений, как пример разносторонних попыток его воплотить свою мечту,  -  все многочисленные рисунки и редкие картины Лермонтова должны быть рассматриваемы с величайшим вниманием и интересом. Ибо каждый штрих его хотя и слабое, хотя порой и косноязычное, но все же  -  выражение мысли... Часто в неумелой композиции, в черством очерке вдруг блеснет какая-нибудь черта, одухотворяющая рисовальщика» (Н. Врангель).

Пример Леонардо да Винчи, разумеется, не был единственным в «мировой истории». Достаточно вспомнить хотя бы его современника Микеланджело: он был одновременно живописцем (и каким живописцем!), скульптором (и каким скульптором!), архитектором и поэтом. А в XIX веке, веке Лермонтова? Художниками были тогда поэты, писатели, композиторы  -  Жуковский, Батюшков, Пушкин, Виктор Гюго, Глинка, Гоголь (посещавший даже рисовальный класс в Академии художеств), Тарас Шевченко, Иван Тургенев, Яков Полонский... И в наши годы  -  Федор Шаляпин, Жан Кокто¹⁶ (расписавший даже часовню), Владимир Маяковский со своими афишами «РОСТА».

Но это ни в какой мере не принижает универсальности Лермонтова, бывшего к тому же очень одаренным скрипачом. И наконец, еще более расширяя вопрос, нужно сказать, что театральные пьесы тоже доказывают желание писателей, может быть, совсем не способных к рисунку, обогатить свое искусство слова искусством зрелищным.

***

Почти обожествлявшийся Лермонтовым Рафаэль умер, когда ему было всего 37 лет. В том же возрасте скончались Пушкин, на смерть которого Лермонтов написал незабываемую поэму  -  «Погиб поэт, невольник чести»,  -  и Байрон, которому Лермонтов посвятил следующие строки:

Я молод, но кипят на сердце звуки,

И Байрона достигнуть я б хотел;

У нас одна душа, одни и те же муки,

О, если б одинаков был удел!..¹⁷

Моцарт умер еще раньше, в 35 лет.

Необычайное богатство творческого наследства, оставленного этими неутомимыми мастерами кисти, слова и звука, слишком рано ушедшими из жизни, вызывает всеобщее изумление. Но Лермонтов был убит, когда ему исполнилось всего лишь 27 лет, в 1841 году. На несколько месяцев раньше, в 1840 году, Белинский писал Боткину¹⁸ о Лермонтове: «Черт знает  -  страшно сказать, а мне кажется, что в этом юноше готовится третий русский поэт и что Пушкин умер не без наследника».

Для Белинского, как видим, Лермонтов был тогда еще юношей. Творческая мощь и продуктивность юноши, успевшие создать на протяжении каких-нибудь 13 лет (1828  -  1841) «полное собрание произведений» Лермонтова-поэта, прозаика, драматурга и художника, представляются поистине чудом, необъяснимая тайна которого укрылась в гении этого человека. Чудо, подчеркнутое еще тем, что военная карьера Лермонтова заполняла многие годы его творческой жизни. В письме к С. А. Раевскому Лермонтов в 1838 году откровенно жаловался на «невозможность работать», и еще раньше, в письме к М.А. Лопухиной, он говорил: «До сих пор я жил для литературной карьеры, принес столько жертв своему неблагодарному кумиру, и вот теперь  -  я воин. Быть может, это особенная воля Провидения; быть может, этот путь кратчайший, и если он не ведет меня к моей цели, может быть, не приведет ли он меня к последней цели всего существующего: умереть с пулею в груди нисколько не хуже, чем умереть от медленной агонии старости».

К. И. Зайцев О «Герое нашего времени»

Зайцев Кирилл Иосифович родился 28 марта 1887 г. в Петербурге в семье крещеных евреев.

К. И. Зайцев

О «Герое нашего времени»

Едва ли существует произведение русской литературы, способное с большим правом, чем «Герой нашего времени», открыть серию «Шедевров русской прозы». Век целый стоит оно, и за весь этот немалый срок не умолкает хвала, воздаваемая Лермонтову как автору «Героя нашего времени».

«Никто еще не писал у нас такою правильною, прекрасною и благоуханною прозою»,  -  сказал по поводу «Героя нашего времени» Гоголь, поставив тем самым прозу Лермонтова выше и своей, и пушкинской. Белинский сравнивал «Тамань» с «лирическим стихотворением, вся прелесть которого уничтожается одним выпущенным или измененным не рукою самого поэта стихом». Аполлон Григорьев говорил о Лермонтове как о «писателе, лучше и проще которого не писал по-русски никто после Пушкина». Лев Толстой, по свидетельству С. Н. Дурылина¹, на вопрос последнего (в 1909 году), какое из произведений русской прозы он считает совершеннейшим, нимало не колеблясь, назвал «Тамань». «Я не знаю,  -  утверждал Чехов,  -  языка лучшего, чем у Лермонтова. Я бы так сделал: взял его рассказ и разбирал его, как разбирают в школах, по предложениям, по частям предложения. Так бы и учился писать»².

Но не только внешнее мастерство ставит «Героя нашего времени» на недосягаемое место. Самые свойства этого мастерства, а именно простота и трезвость письма (контрастность какового с кавказским пейзажем, так и манящим к пестрой и яркой роскоши живописания, отмечал еще С. П. Шевырев³), свидетельствуют о значительности содержания, отливаемого в  подобную лаконически-чеканную форму. И действительно, не менее, чем совершенству композиции и словесного оформления, приходится поражаться богатству содержания и остроте мысли, трепещущей в этом первом прозаическом творении едва вступившего в пору возмужания поэта.

Части романа писались и появлялись в печати раздельно. Первой появилась в «Отечественных Записках» Краевского⁴ «Бэла» (1839 г.), с подзаголовком «Из записок офицера на Кавказе». Там же, в 1839 и 1840 годах, были напечатаны «Фаталист» и «Тамань», уже как «Отрывки из записок Печорина». Помещая рассказ «Фаталист», редакция журнала оповещала читателей, что автор «издает собрание своих повестей, напечатанных и ненапечатанных». Оно и появилось в 1840 году, содержа в себе, помимо указанных трех отрывков, очерки «Максим Максимыч» и «Княжна Мери». Однако вместо «собрания повестей» перед читателем оказался роман, мастерски «поданный» в образе рассказов, внешне обособленных, но связанных (по выражению Ю. Айхенвальда) «сокровенным органическим единством», и к тому же роман, самим заглавием своим демонстративно ставящий задачу доказать определенную «тезу». Не просто живое лицо хочет показать автор: «героем нашего времени» вызывающе-двусмысленно называет он Печорина.

В чем же двусмысленность задуманного Лермонтовым образа?

«Героическое» в Печорине обнаруживается столь сильно и явно, что трудно не поддаться, хотя бы первоначально, обаянию этой великолепно-изящной фигуры: не уходит от него даже простосердечный Максим Максимыч, которому автор (гениальный прием рассказчика!) поручает представить своего героя читателю. Испытывает это обаяние и читатель: лучший пример тому  -  Белинский, который, видя всю порочность натуры Печорина, старается, вразрез с своей интуицией, истолковать Печорина как тип положительный, лишь искаженный полученным им дурным направлением, но многое обещающий в будущем. Можно отсюда понять, почему такой вдумчивый и проницательный человек, как Ю.Ф. Самарин⁵, усмотрел в романе Лермонтова источник морального соблазна и ждал от автора искупляющих действий...

Несколько раздраженным ответом на отзывы читателей и критиков, поскольку теми и другими не был распознан замысел автора изобразить «порочность» натуры Печорина, послужило авторское предисловие, приложенное Лермонтовым ко второму изданию «Героя нашего времени», вышедшему еще при жизни Лермонтова, ровно сто лет тому назад.

Со сменою поколений увлечение Печориным сменилось, однако, довольно быстро развенчанием его: люди «утилитарного» уклона, подобно Добролюбову, стали низводить Печорина до уровня общественного паразита, не заслуживающего уважения⁶; люди, руководящиеся критерием духовным, подобно Аполлону Григорьеву, убедительно разоблачали мелкий эгоизм Печорина, лишь прикрытый великолепными позами ложного героизма.

Все эти истолкования, в том числе и истолкование самого автора, не устраняли все же «двусмысленности», которая таилась и в заглавии романа, и в природе его героя.

«Герой» или «не-герой» Печорин?

В чем-то он все же был героем, как в предисловии ни подчеркивал автор свою объективность в изображении «порока», воплощаемого Печориным!

«Болезнь века»  -  вот что притязает изобразить автор в Печорине. Он  -  «герой», но лишь «своего времени». Другими словами, он олицетворение некоего преходящего устремления, лишенного подлинной ценности, имеющего лишь видимость силы и значения. Умно и правдиво, с деловитостью, принимающей иногда характер клинического журнала, объективирует автор болезненные веяния века, отложившиеся и в нем самом. Самое имя его героя должно свидетельствовать о близком духовном родстве его с Онегиным (Печора  -  Онега). Силой творческого гения автор «болезнь века» делает, однако, господствующей в душе Печорина всецело и безраздельно. Морально «болезненные» черты Печорина нарочито подчеркиваются (и это не только гениальный прием мастера, но и духовный подвиг человека!) безукоризненным нравственным здоровьем Максима Максимовича. Казалось бы, «теза» и поставлена выпукло, и доказана убедительно. И все же Печорин не укладывается в заданную «тезу»: что-то резко отличает его от Онегина и выделяет вообще из всех многочисленных «героев своего времени», с большим или меньшим талантом изображавшихся писателями всех европейских литератур.

Не так просто нащупать существо этого отличия. Иные проницательные критики отмечали в Печорине что-то неживое, в отличие, в частности, от Онегина. Это верно, но «неживым» является Печорин не в смысле искусственности, фальшивости, надуманности этого образа в литературном плане: в нем ощущается нечто нечеловеческое, а вместе с тем  -  мертвящее.

Набрасывая облик отдыхающего, задумчиво лежащего Печорина, Врубель дал ему и позу и выражение Демона: перед нами Дух Зла во образе стройного юноши, одетого в офицерскую форму⁷. Творческая интуиция не обманула художника: в Печорине обитает Демон, и это и делает его обаяние столь сильным, а для людей, не обладающих чистотою сердца Максима Максимовича,  -  даже опасным.

Послушайте, как говорит о Печорине женщина глубокая, умная и, главное, любящая своего погубителя: «В твоей природе есть что-то особенное, тебе одному свойственное, что-то  гордое и таинственное; в твоем голосе, что бы ты ни говорил, есть власть непобедимая; никто не умеет так постоянно хотеть быть любимым; ни в ком зло не бывает так привлекательно; ничей взор не обещает столько блаженства...» А что говорит о себе сам Печорин? «...Я смотрю на страдания и радости других только в отношении к себе, как на пищу, поддерживающую мои душевные силы... Возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха  -  не есть ли первый признак и величайшее торжество власти? Быть для кого-нибудь причиною страданий и радостей, не имея на то никакого положительного права  -  не самая ли сладкая пища нашей гордости? А что такое счастье? Насыщенная гордость...»

И наконец, вдумайтесь в то, что с бесподобной чуткостью своего критического «надсознания» (для самого критика порою недомыслимого!) говорит о Печорине Белинский: «Вы видите человека с сильной волей, отважного, не бледнеющего ни от какой опасности, напрашивающегося на бури и тревоги, чтобы занять себя чем-нибудь и наполнить бездонную пустоту своего духа, хотя бы деятельностью без всякой цели».

Бездонная пустота духа, наполняемая деятельностью без Цели! Ведь это и есть существо Зла, в его противопоставлении подлинному, то есть утвержденному в Боге бытию.

Только рассматривая Печорина в этом плане, можно понять своеобразную литературную «неудачу» гениального романа, в котором все живет... кроме его «героя», и только отсюда можно уразуметь странную привлекательность этого странного героя, одно прикосновение которого мертвит все живое.

Печорин  -  Дух Зла.

Дух Зла обладал таинственной властью над Лермонтовым, и борьбой с ним являлось в значительной мере все творчество поэта. В данном случае этот Дух сведен из надзвездных сфер в гущу житейской обыденности, облечен в плоть современного человека во всей его бытовой ощутимости. Но показательно: «неестественным» кажется «естественное» проявление в нем человеческих чувств, или, напротив, клеветой на самого себя ощущаются иные, наиболее острые самооценки Печорина (Белинский, колеблясь в своих настроениях, непоследовательно, но одинаково чутко отмечал и то, и другое).

Такое «метафизическое» понимание Печорина не должно удивлять в настоящее время, когда уже существует своего рода традиция, утвердившая оправданность подхода к Лермонтову как к явлению «сверхлитературному» (Мережковский, Блок, Розанов, отчасти Вл. Соловьев). Лермонтов  -  огромный поэт и замечательный художник, но измерить силу его гения можно только мерою духовного опыта. Этот опыт был совершенно необыкновенен у Лермонтова: ему было, как никому, доступно «ангельское», и вместе с тем Лермонтов был одержим злом. Красота зла его соблазняла и прельщала, и даже борясь с ней и возвышаясь над нею, он все же не мог освободиться от ее прельстительной силы. И в образе Демона, и в образе Печорина он казнил зло, давая ему обнаружить себя в своей подлинной природе Зла, беспомощного и бессильного перед лицом Света; но он не мог перестать любоваться этими, им же самим разоблачаемыми, образами Зла. Это любование и порождало ту двусмысленность «героя нашего времени», о которой мы говорили.

«Двусмысленность» эта  -  высокого калибра, ее не уложишь в рамки литературной критики... Нельзя без волнения воспринимать во внешности Печорина многие характерные черты, слово в слово совпадающие с теми, которые людьми, лично знавшими Лермонтова, приписывались ему. Это волнение принимает мистический характер, поскольку читатель отдает себе отчет в том, в какой мере роман носит духовно-автобиографический характер. Но есть что-то обнадеживающее в том,  что кровавая развязка фабулы романа оказалась, так сказать, негативом развязки жизни автора. Пусть не ушел Лермонтов полностью из-под власти Зла, когда писал свой роман. Не случайно сорвалось с его пера странное слово в предисловии: автору было «весело изображать современного человека, как он его понимает...» Не ушел Лермонтов от этого соблазна и в жизни: он весело злословил, дразня Мартынова; весело принял вызов его, ничем не обусловленный, кроме раздражения, психологически естественного, но морально беспредметного; весело подставил себя под выстрел своего случайного противника, задорно им провоцированного...

Но в последние минуты жизни Лермонтова эта нездоровая веселость покидает его. Он серьезен и спокоен, и зло уже безвластно над ним. «Рука моя не поднимается, стреляй ты, если хочешь...» Может быть, Лермонтовым и не сказаны были точно эти слова, записанные в дневник на другой день после похорон поэта одним его, по-видимому, старым знакомым, оказавшимся проездом в Пятигорске во время дуэли⁸, но едва ли можно сомневаться в том, что именно таково было состояние духа Лермонтова под дулом пистолета Мартынова.

И невольно встает вопрос, не было ли в сознательном и беззлобном отказе Лермонтова от выстрела по своему случайному, так легкомысленно им раздражавшемуся сопернику, и вольного самоотдания в руки Бога Живаго  -  разящего, но милосердного?..

К. Мочульский Лермонтов Из книги «Великие русские писатели XIX века»

К. Мочульский

Лермонтов

Из книги «Великие русские писатели XIX века»

Михаил Юрьевич Лермонтов происходил из шотландского рыцарского рода; предок его Георг Лермонт перешел на службу московскому царю в начале XVII века. Сохранилась поэтическая легенда о шотландском барде Томасе Лермонте, который был унесен в царство фей и получил дар вещих песен.

О нем рассказывает Вальтер Скотт в балладе «Томас певец». Русский род Лермонтовых скоро обеднел. Отец поэта, отставной капитан, женился на богатой и знатной Марии Михайловне  Арсеньевой,   мать   которой,   урожденная   Столыпина, гордилась своим аристократизмом и презирала бедного зятя. Она заставила молодых поселиться в ее имении Тарханах и деспотически вмешивалась в их жизнь. Лермонтов родился в Москве в 1814 году; мать его, «тихая бледная барыня», как называли ее крестьяне, нелюбимая мужем и запуганная матерью, умерла от чахотки, когда сыну ее не было еще трех лет. О ней запомнил он только одно: ее печальную песню... «Когда я был трех лет,  -  писал он,  -  то была песня, от которой я плакал... Ее певала мне покойная мать». После смерти жены отец Лермонтова уехал в свое маленькое имение и потребовал сына к себе. Бабушка, перенесшая ревнивую любовь с дочери на внука, не в силах была с ним расстаться. Началась борьба за ребенка между отцом и бабушкой, сыгравшая роковую роль в судьбе поэта.

Мальчик рос в богатом поместье Арсеньевой  -  Тарханах, окруженный няньками, воспитателями, гувернерами; он чувствовал себя маленьким царьком, его капризы были для всех законом. В незаконченной повести¹ Лермонтов описывает детство Саши Арбенина  -  свое собственное детство: «Зимой горничные приходили шить и вязать в детскую, чтобы потешить маленького барчонка. Они его ласкали и целовали наперерыв, рассказывали ему сказки про волжских разбойников, и его воображение наполнялось чудесами дикой храбрости и картинами мрачными. Он разлюбил игрушки и начал мечтать... Саша был преизбалованный, пресвоевольный ребенок. Природная всем склонность к разрушению развивалась в нем необыкновенно. Он с истинным удовольствием давил несчастную муху и радовался, когда брошенный им камень сбивал с ног бедную курицу». Потом он опасно заболел и едва не умер; за время болезни «он выучился думать».

В этом автопортрете отмечены все главные черты поэта: непомерное развитие чувства личности, гордое своеволие, мечтательность, жестокость и острый ум.

Слабого здоровьем ребенка бабушка три раза возила на кавказские минеральные воды. Синие горы Кавказа поразили воображение мальчика и на всю жизнь стали для него «священны». Воспоминанье о них было связано с первой детской любовью, болезненной и страстной. Ему было десять лет, когда он влюбился в какую-то белокурую синеглазую девочку и записал в дневнике:

«О, эта загадка, этот потерянный рай  -  до могилы будут терзать мой ум! Иногда мне странно, и я готов смеяться над этой страстью, но чаще  -  плакать».

В 1828 году Лермонтов поступает в Московский университетский пансион и увлекается поэзией. Воспитанники издают рукописные журналы, в которых они помещают свои первые стихи. Он свободно читает по-английски; величайшим событием его духовной жизни было знакомство с лордом Байроном. Таинственное сродство душ соединяет их; действие Байрона на юношу Лермонтова не только «литературное влияние», оно было глубже и значительней; в личности гордого английского поэта потомок шотландского барда узнал самого себя, понял загадку своей судьбы и осознал свой поэтический гений.

В университете Лермонтов презирал «допотопных» профессоров; на лекциях, «подпершись локтем, читал с напряженным вниманием,  не слушая преподавания профессора», держался замкнуто и смотрел с пренебрежением на товарищей-студентов. Стихи этого времени свидетельствуют о большом напряжении его внутренней жизни: все содержание будущих произведений уже складывается в его юношеских стихах. Начинает он с ученических подражаний Пушкину («Черкесы», «Кавказский пленник», «Корсар»); и первые его поэмы «Аул Бастунджи»,  «Измаил-бей»,  «Каллы», «Хаджи Абрек» написаны в байроновском романтическом стиле: бурные страсти, роковые преступления, загадочные и мрачные герои в сложном и эффектном сплетении представлены на фоне величественной и грозной природы Кавказа.  Весь человеческий мир, ничтожный и жалкий, возбуждает в гордом поэте негодование и презрение: он чувствует себя особенным, не похожим на других, отмеченным печатью избранничества и обреченности. Его бунт против общества происходит во имя величия «гения»; преклоняясь перед героями  -  Наполеоном, Байроном и полководцами двенадцатого года, поэт «печально глядит» на свое поколение, холодное сердцем и постыдно равнодушное к добру и злу.

Уйдя из университета вследствие «истории» с одним профессором², Лермонтов поступает в Школу гвардейских подпрапорщиков, в которой, по словам его товарища Шан-Гирея, «царствовал дух какого-то разгула, кутежа, бамбошерства»³. Лермонтов, как будто мстя себе за свои юношеские мечтанья, бросился в омут этой распутной и грязной жизни. Его «юнкерские стихи», воспевающие похождения золотой молодежи, полны грубого, нарочитого цинизма. Они талантливы и отвратительны. Лермонтов пишет Лопухиной⁴: «Пора моих мечтаний миновала; нет больше веры; мне нужны материальные наслаждения, счастье осязательное, такое, которое можно купить за золото».

Развратная, разудалая жизнь была для него попыткой заглушить тоску, «оставить в покое и бездействии душу». Она была надломом и вызовом судьбе, бурным припадком той стихии разрушения, которая жила в нем с детских лет. Но после угара гвардейских попоек и оргий скоро наступило отрезвление. В 1834 году, произведенный в офицеры⁶, он с радостью восклицает: «Двух страшных годов как будто не бывало». Начинается период блестящей светской жизни, однообразно-пышной и утомительно-пестрой. Поэт томится в вихре пиров и балов. «И тьмой и холодом объята душа усталая моя»,  -  пишет он в стихотворении 1836 года⁷. Он ждет освобождения и сознает свое бессилие «начать другую жизнь». В 1837 году умирает Пушкин; Лермонтов пишет свое знаменитое стихотворение «Смерть Поэта», полное благоговейной любви к великому поэту и негодующего обличения его врагов:

А вы, надменные потомки

Известной подлостью прославленных отцов,

Пятою рабскою поправшие обломки

Игрою счастия обиженных родов!

Вы, жадною толпой стоящие у трона,

Свободы, Гения и Славы палачи!

Поэт взывает к Божьему суду, грозному и нелицеприятному, и заканчивает словами:

И вы не смоете всей вашей черной кровью 

Поэта праведную кровь!

Стихи Лермонтова распространились в Петербурге во множестве списков; дело дошло до Николая I, и автор был переведен на службу на Кавказ. Там поэт странствовал, одетый по-черкесски,   с   ружьем   на   плечах,   отстреливался  от  лезгин, взбирался на Крестовую гору и лечился на минеральных водах. Здесь  он  задумал   роман   «Герой  нашего  времени»,   поэму «Мцыри» и написал стихотворение «Бородино»⁸. Ссылка на Кавказ явилась тем освобождением, о котором он мечтал. Для Лермонтова началась «новая жизнь», полная творческой сосредоточенности и поэтического вдохновения. Между тем бабушка хлопотала о возвращении внука, и через полгода он снова в Петербурге. «Большой свет» встречает его приветливо. «Весь народ,  -  пишет он,  -  который я оскорблял в стихах моих, осыпает меня ласкательствами, самые хорошенькие женщины просят у меня стихов и хвастаются ими, как триумфом»⁹. Но он по-прежнему чувствует себя страшно одиноким; его тоска еще усиливается от встречи с Варенькой Лопухиной, которую он любил с детства и которая по воле родителей вышла за другого. Между тем литературная его известность быстро растет.  В 1840 году выходит в свет «Герой нашего времени» и вскоре, в том же году, первый сборник стихотворений. Имя молодого поэта окружено славой. Критика почти единодушно признает его прямым наследником Пушкина.

В 1840 году на Лермонтова обрушивается новое несчастье: за дуэль с сыном французского посланника Баранта его снова высылают на Кавказ.

Поселившись в Пятигорске, он встретился там со своим старым товарищем по юнкерской школе Мартыновым, человеком ограниченным и заносчивым, одевавшимся по-черкесски и носившим на поясе длинный кинжал. Лермонтов подшучивал над ним, рисовал на него карикатуры и называл «Montagnard au grand poignard» («Горец с большим кинжалом» (фр.)). Взбешенный Мартынов вызвал его на дуэль. Лермонтов был убит 15 июля 1841 года.

Если вспомнить, что Лермонтов умер 27 лет и если сравнить его юношеские опыты с произведениями зрелого периода, нельзя не поразиться стремительным ростом его поэтического таланта. После слабых поэм вроде «Измаил-бея» и «Боярина Орши» он через несколько лет создает такие шедевры, как «Мцыри», «Песня о купце Калашникове» и «Демон». После ученических подражаний, перепевов с чужого голоса и экспериментов над стихом  -  почти внезапный расцвет и сразу достигнутое совершенство. Было бы нетрудно показать многочисленные литературные влияния, которые он испытывал: тут Байрон, Шиллер, Пушкин, Жуковский, Козлов и многие другие. Но нас интересуют в его творчестве не те элементы, которые свойственны всей романтической школе, всему «русскому байронизму»; нам хочется определить его собственный голос, его единственное неповторимое своеобразие. Лермонтов редко касается религиозных тем и вполне равнодушен к догматическому богословию, а между тем вся лирика его движется подлинным религиозным вдохновением. Ум его, скептический, охлажденный, сомневающийся,  -  в разладе с сердцем, всегда горящим тоской по Богу и жаждой искупления темной и грешной земли. Душа его «по природе христианка», в ней живет видение потерянного рая, чувство вины и томление по иному, просветленному, миру. Его романтическое мироощущение основано на чувстве грехопадения и стремлении к «небесной отчизне». В таинственно-прекрасном стихотворении «Ангел» поэт создает поэтический миф о своей душе:

По небу полуночи ангел летел,

И тихую песню он пел;

И месяц, и звезды, и тучи толпой

Внимали той песне святой.

Он пел о блаженстве безгрешных духов

Под кущами райских садов;

О Боге Великом он пел, и хвала

Его непритворна была.

Он душу младую в объятиях нес

Для мира печали и слез;

И звук его песни в душе молодой

Остался  -  без слов, но живой.

И долго на свете томилась она,

Желанием чудным полна;

И звуков небес заменить не могли

Ей скучные песни земли.

Душа  -  жилица двух миров; она не может забыть блаженства райских садов, в ней звучит отголосок ангельской песни, -  и, попав в мир слез, она вечно томится «чудным желанием», чувствует себя бездомной странницей. Неудовлетворенность, покинутость, одиночество души, тоска по раю, смутная жажда полноты божественной жизни, неземная музыка, никогда не умолкающая, сладостная и тоскливая, и бесплодные попытки передать ее земными словами  -  такова мистическая основа поэзии Лермонтова. «Душа-христианка», не имеющая здесь, на земле, постоянного града и взыскующая Града Небесного, жалуется на свое пленение, на свое изгнание: она сидит, как падший Адам у ворот Эдема, и горько оплакивает свою судьбу. Образ странника, пленника, скитальца упорно повторяется в стихах поэта. То сравнивает он себя с «одиноким парусом»  -  «в тумане моря голубом»:

Под ним струя светлей лазури,

Над ним луч солнца золотой…

А он, мятежный, просит бури,

Как будто в бурях есть покой!

то  -  с узником, тоскующим по свободе:

Отворите мне темницу,

Дайте мне сиянье дня,

Черноглазую девицу,

Черногривого коня¹¹,

то  -  с небесными тучками, у которых нет ни родины, ни изгнания:

                        Тучки небесные, вечные странники!

Степью лазурною, цепью жемчужною

Мчитесь вы, будто, как я же, изгнанники,

С милого севера в сторону южную¹²,

то  -  с «утесом-великаном», на груди которого «ночевала тучка золотая»:

...одиноко

                        Он стоит, задумался глубоко,

И тихонько плачет он в пустыне¹³,

то  -  с дубовым листком, оторвавшимся от ветки и принесенным бурей к корню чинары, которая в гордой своей красоте презирает запыленного странника:

Иди себе дальше: о странник! тебя я не знаю!

Я солнцем любима, цвету для него и блистаю...¹⁴

Печальна участь одинокой путницы-души; но еще скорбнее судьба поэта, одаренного вещим зрением, напоминающего людям о Царствии Божием. В ответ на пушкинского «Пророка» Лермонтов написал стихотворение под тем же именем. Поэта-пророка люди побивают камнями; высокий дар становится для него проклятием; только природа почитает в нем избранника Божия.

С тех пор как Вечный Судия

Мне дал всеведенье пророка,

В очах людей читаю я

Страницы злобы и порока.

                        Провозглашать я стал любви

                        И правды чистые ученья:

                        В меня все ближние мои

                        Бросали бешено каменья.

           В пустыне его слушают звезды, ему покорна «тварь земная», а в городах старики говорят детям:

                       «Смотрите, как он наг и беден,

                       Как презирают все его!»

«Пустыня» ближе к Богу, чем грешные люди: природа блистает в своей непорочной красоте; ночью на большой дороге поэт чувствует присутствие Божие, великую гармонию миров, беседу звезд между собой. Одно из лучших его стихотворений начинается следующими двумя строфами:

Выхожу один я на дорогу;

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,

И звезда с звездою говорит.

В небесах торжественно и чудно!

Спит земля в сиянье голубом...

Что же мне так больно и так трудно?

Жду ль чего? жалею ли о чем?¹⁵

Несчастная любовь к Вареньке Лопухиной внушила поэту много стихотворений, то страстных, то гневно-скорбных, то покорно-ясных. Он пережил муки ревности, разочарованье и даже ненависть к женщине, которую одну любил в жизни. Но злое ослепление страсти рассеялось, и в душе его осталась только печальная нежность. В изумительном стихотворении «Молитва странника» поэт молится перед образом Божией Матери:

Не за свою молю душу пустынную,

За душу странника в свете безродного, -

Но я вручить хочу деву невинную

Теплой заступнице мира холодного.

Он просит Святую Деву окружить ее счастьем, дать ее сердцу «мир упования» и заканчивает:

Срок ли приблизится часу прощальному

В утро ли шумное, в ночь ли безгласную  -

Ты восприять пошли к ложу печальному

Лучшего ангела душу прекрасную¹⁶.

В своей тоске и разочарованности Лермонтов знал мгновения чистого умиления, минуты пламенного религиозного экстаза, знал благодатную силу молитвы:

Есть сила благодатная

В созвучье слов живых,

И дышит непонятная,

Святая прелесть в них.

(«Молитва»)

***

Центральное место в поэтическом творчестве Лермонтова занимает поэма «Демон». Он задумал ее пятнадцатилетним мальчиком и работал над ней всю жизнь. Сохранилось пять редакций¹⁷, но и последнюю нельзя считать окончательной; поэт так любил свое создание, что даже та ослепительно-нарядная одежда, в которой оно до нас дошло, не казалась ему достаточно пышной. Сюжет «Демона» характерен для романтической школы: бессмертный дух, влюбляющийся в смертную женщину, изображен в поэме Ламартина¹⁸ «Падение ангела»; ангел, из сострадания любящий демона, появляется в мистерии Альфреда де Виньи¹⁹ «Элоа»; падший дух, гордый и несчастный, выведен в поэме Байрона «Каин». Вообще образ могучего и свободного духа, восстающего против Бога и носящего на челе печать проклятия и отвержения, привлекал романтиков своим титаническим величием. У Лермонтова «печальный Демон, дух изгнанья» летает над вершинами Кавказа. Мрачная и дикая красота горного края обрамляет его гордый и зловещий образ. Но лермонтовский Демон не похож на библейского сатану: он не любит зла, ибо нигде не встречает сопротивления. «И зло наскучило ему». Он тоскует по тем дням, когда «в жилище света блистал он, чистый херувим», тяготится своим могуществом, своим беспредельным одиночеством, своей бесплодной свободой.

И все, что пред собой он видел,

Он презирал и ненавидел.

На высоком утесе, на плоской крыше замка княжна Тамара, среди игр и песен подруг, ожидает жениха. Демон видит ее и

На мгновенье

Неизъяснимое волненье

В себе почувствовал он вдруг.

Немой души его пустыню

Наполнил благодатный звук  -

И вновь постигнул он святыню

Любви, добра и красоты!..

         Такое внезапное перерождение было бы невозможно для духа зла. Лермонтовский Демон под маской злого духа прячет вполне человеческое лицо разочарованного романтического героя. Он губит жениха у часовни в ущелье гор  -  и невесте, рыдающей над трупом, нашептывает влюбленные и страстные слова:

                            «Лишь только ночь своим покровом

                                   Верхи Кавказа осенит,

                                   Лишь только мир, волшебным словом

                                   Завороженный, замолчит…

                                   К тебе я стану прилетать;

                                   Гостить я буду до денницы

                                   И на шелковые ресницы

                                   Сны золотые навевать...»

Тамара уходит в монастырь, надеясь, что голос  соблазнителя не проникнет в святую обитель. Но и в келье она неотступно думает о нем...

Святым захочет ли молиться,   

А сердце молится ему...

Демон находит ее и там. Его влечет любовь, он «входит, любить готовый, с душой, открытой для добра». Он верит, что для него возможно обновление, что любовь чистой девушки спасет его. В большом лирическом монологе Демон исповедуется перед Тамарой и умоляет ее:

«О, выслушай из сожаленья!

Меня добру и небесам

Ты возвратить могла бы словом...»

Он касается поцелуем ее губ, и в это мгновенье она умирает. Ангел на золотых крыльях несет ее душу в рай; Демон, как шумный вихрь, взвивается из бездны и заявляет:  «Она моя». Но ангел отвечает:

«Исчезни, мрачный дух сомненья!

Довольно ты торжествовал...

Она страдала и любила,

И рай открылся для любви!»

Побежденный Демон проклинает свои «безумные мечты»:

И вновь остался он, надменный,

Один, как прежде, во вселенной

Без упованья и любви!..

Образ Демона до конца остался неясным Лермонтову. Он подчеркивает искренность его любви, его обращения к «добру», его раскаянья, а вместе с тем дает понять, что его вдохновенные и пламенные речи были только соблазном и обманом. В волнах лирического потока образ падшего духа дробится и расплывается. Мы так и не знаем, к чему стремится Демон: спасти себя любовью чистой девушки или погубить ее своими коварными соблазнами. И эта двойственность знаменательна: в самом поэте была борьба добра со злом, нераскаянной гордыни и жажды искупления.

В «Демоне» стих Лермонтова достигает такой образной и эмоциональной  насыщенности, за  которыми уже  начинается декламация и риторика. И описания природы, и язык раскаленных страстей, и борьба идей необыкновенно напряженны. Как роскошная природа Грузии, поэма сверкает драгоценными камнями, звенит голосами птиц, благоухает ароматами южного полдня. Поэт без меры расточает свои поэтические сокровища; в русской литературе,  пожалуй, нет стихотворения более пышного и живописного.

***

Из других поэм наиболее совершенна поэма «Мцыри», действие которой тоже происходит на Кавказе. Молодой черкес, взятый в плен русскими и попавший в монастырь, готовится к пострижению в монахи. И вдруг ночью, во время страшной бури, он бежит; через три дня его находят в горах умирающим; перед смертью он рассказывает старому монаху свою жизнь. Для этой исповеди, лирического монолога, выдержанного в повышенно-эмоциональном тоне, и написана поэма. Мцыри (по-грузински  -  послушник)  -  сильная, страстная и мятежная натура. Он тяготится мирной и тихой жизнью, ищет воли, бурной и опасной жизни, пламенных страстей и роковой борьбы. Для него нет ничего слаще

Дружбы краткой, но живой,

Меж бурным сердцем и грозой...

Три дня, проведенные на воле, среди диких ущелий и скал, в упоении силы и свободы, в «чудном мире тревог и битв», были его настоящей, счастливой жизнью.

В иной мир, в иную поэтическую атмосферу переносит нас «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова». Байронист Лермонтов, умевший говорить только о своем разочарованном уме и увядшем сердце, вдруг открыл в себе «русскую душу», проник в тайны народного искусства и создал совершенное произведение в народно-историческом духе. Купец Калашников, выходящий на кулачный бой на Москве-реке против царского любимца опричника Кирибеевича, оскорбителя его жены; царь Иван Грозный, казнящий купца за убийство своего верного слуги и обещающий  «не  оставить его своей  милостью»;  разгульный  и дерзкий опричник, платящий жизнью за преступную страсть к замужней женщине,  -  все эти образы, цельные, простые и выразительные, погружены в стихию народной песни-былины, в ее плавный ритм и широкий распев.

Над Москвой великой, златоглавою.

Над стеной кремлевской белокаменной

Из-за дальних лесов, из-за синих гор,

По тесовым кровелькам играючи,

Тучки серые разгоняючи,

Заря алая подымается...

***

В романе «Герой нашего времени» русская повествовательная проза достигает высокого совершенства. Новеллы Лермонтова по характеру своему прямо противоположны его стихам; поэтический стиль его, перегруженный чувствами, образами, красками, эффектными контрастами и риторическими фигурами, часто представляется нам неким «лирическим красноречием». Вместо певца мы нередко слышим оратора, проповедника, обличителя. Прозаический стиль, напротив, поражает своей «неукрашенностью»; он безкрасочен, точен и прост. Лермонтов в поэзии пользуется палитрой и широкими кистями; в прозе он довольствуется остро отточенным карандашом, тонкой иглой гравера. В поэзии  -  мазки, светотени, яркий и пестрый колорит; в прозе  -  строгий рисунок, безукоризненная правильность линий, легкая уверенность штриха. В поэзии все пламенеет, звенит и благоухает; в прозе холодок и воздушная прозрачность. Проза Лермонтова чиста, отчетлива и гибка. Как воздух, она обтекает предметы, подчеркивает их формы и пропорции, создает перспективы. Конечно, Лермонтов учился у Пушкина; но как чудесно преобразил он пушкинскую манеру, смягчив ее строгую сухость и придав ей новое, необъяснимое очарование.

«Герой нашего времени»  -  повесть о Печорине, представителе целого поколения русских людей. Он  -  меньшой брат пушкинского Онегина, более сумрачный и менее добродушный. Онегин, несмотря на всю свою хандру и «остывшее сердце», все же «добрый малый», «москвич в Гарольдовом плаще». Он скучает и любуется своей скукой, ропщет на жизнь, но в глубине души страстно ее любит. Не то Печорин; «болезнь века» («le mal de siecle» Шатобриана) от одного поколения до другого развилась и углубилась; странный недуг неверия, сомнения, бессердечия поразил уже самые источники жизни. Онегин еще просто «чудак», Печорин уже «нравственный калека». Онегин по легкомыслию молодости, из тщеславия и модной разочарованности отвергает Татьяну, из досады и боязни светского суда убивает на дуэли друга, но как он наказан! Как пылко влюбляется он в свою «бедную Таню», встретив ее в Петербурге, как терзается угрызениями совести, когда «окровавленная тень» Ленского является ему каждый день!

Печорин уже не знает ни возможности любви, ни способности к раскаянию. Его сердце окаменело, его острый, все разлагающий ум созерцает сам себя и парализует всякую попытку действия. «Из жизненной бури,  -  говорит он,  -  я вынес только несколько идей  -  и ни одного чувства. Я давно уже живу не сердцем, а головою. Я взвешиваю, разбираю свои собственные страсти и поступки с строгим любопытством, но без участья. Во мне два человека». Раздвоение, только наметившееся в Онегине, превратилось у Печорина в трагический разлад. Он  -  созерцатель и экспериментатор. Самый жуткий, почти  демонический его эксперимент над человеческим сердцем рассказан в повести «Княжна Мери». Встретив в Пятигорске молодую и прекрасную княжну Мери Лиговскую, Печорин ведет с ней сложную и коварную любовную игру, возбуждая в ней сначала ненависть, потом любопытство, ревность, жалость, привязанность и, наконец, глубокую любовь. Он действует как опытный режиссер театра жизни, держа в своих руках все нити интриги и назначая различным действующим лицам соответствующие им роли. Ему не нужно ни любви, ни уважения, ни счастья; с него довольно холодного сознания своей безграничной власти над душами. «Честолюбие есть не что иное, как жажда власти,  -  говорит он,  -  а первое мое удовольствие  -  подчинять моей воле все, что меня окружает». Этот духовный деспотизм, ненасытная гордыня, питающаяся чужими страданиями, и расчетливая «игра в страсти» придают образу Печорина демонические черты. Он добивается у измученной княжны признания в любви; он ждал этой минуты, к ней и вел все действие придуманной им комедии. Это  -  минута его торжества. На любовное признание Мери он отвечает: «Я вас не люблю».

Параллельно с игрой в любовь к княжне Мери Печорин ведет другую любовную игру; встретив свою прежнюю возлюбленную, Веру, он со скуки возобновляет с ней связь, несмотря на то, что она уже замужем. Она приносит ему в жертву свое спокойствие, свою честь, быть может, жизнь. И уходит от него с сознанием, что жертва была бесплодной, что он никогда ее не любил.

В другом рассказе, входящем в состав «Героя нашего времени»  -  «Бэле»,  -  Печорин похищает дочь кавказского князя, красавицу дикарку Бэлу, и увозит ее в крепость за Тереком. Бэла целомудренна и горда. Печорин ее не любит, но ему скучно, и ее сопротивление его забавляет. Как и с княжной Мери, так и с Бэлой он производит опыт: покорить себе это своевольное и чистое существо. Только средства его теперь проще: для победы над бедной дикаркой достаточно грубоватой ласки, угроз и подарков. Бэла завоевана: она любит страстно, забыв и честь, и родной аул, и вольную жизнь. Но опыт кончен, и Печорин ее бросает. К счастью, шальная пуля разбойника-горца сокращает ее погубленную жизнь. Добрый капитан Максим Максимович, под начальством которого служит Печорин, хотел его утешить; тот «поднял голову  -  и засмеялся». Максим Максимович прибавляет: «У меня мороз пробежал по коже».

Рассказы «Тамань» и «Фаталист» не прибавляют ничего нового к характеристике Печорина. В первом описывается его странное приключение с девушкой-контрабандисткой, завлекшей его в лодку и пытавшейся его утопить; во втором излагается история поручика Вулича, пожелавшего испытать на себе власть фатума: он стреляет в себя из пистолета и дает осечку, но в ту же ночь пьяный казак на улице убивает его шашкой.

В образе Печорина русская «болезнь века» была раскрыта Лермонтовым во всей ее зловещей глубине. Сильная личность, властолюбивая и ледяная, волевая и бездеятельная, дошла до саморазложения. Весь путь был пройден. Романтический прекрасный демон был развенчан.