Артур Рубинштейн. Дни моей молодости (фрагменты) Годы учения (продолжение – 3)

 Артур Рубинштейн. Дни моей молодости (фрагменты)

Годы учения (продолжение – 3)

Моя личная музыкальная жизнь обогатилась благодаря растущему интересу ко мне Эммы Энгельман. Невысокая полная дама лет пятидесяти, одна из любимых учениц Клары Шуман, она была превосходной пианисткой. <…> Мы с ней много играли друг другу Брамса и Шумана. А так как она была лично знакома с обоими этими композиторами, она делилась со мною множеством сведений, касавшихся их и известных лишь немногим людям. <…>

Дружба г-жи Эндельман с Брамсом стала для меня драгоценным источником сведений о его манере играть на рояле, о темпах, в которых он играл свои сочинения, о его замечаниях касательно ее исполнения некоторых его произведений. Я узнал таким путем множество вещей относительно Вариаций на тему Генделя, фа-минорной сонаты op. 5, последних сочинений для фортепиано и камерных ансамблей. Очень поучительным было ее описание его игры. Он интерпретировал, говорила она, крупным планом, не обращая внимания на детали. Иногда, когда он бывал не в настроении, он играл отвратительно, брякая дюжины фальшивых нот, комкая и превращая в кашу целые пассажи. Он играл не то чтобы без чувства, но, как чумы, избегал чувствительности. Много интересного рассказал мне также Иоахим; о Брамсе он знал, кажется, все, что было достойно внимания. <…>

В последние две недели моих каникул профессор Барт заставлял меня ежедневно проигрывать с ним всё или почти всё, что имеется для двух фортепиано. Он хотел, чтобы я лучше научился читать с листа. Поначалу я возмутился; но в настоящее время, по прошествии стольких лет, я с глубокой благодарностью расцениваю благородную жертву, которую он приносил, посвящая мне значительную часть своего свободного времени. Он стал также более человечным, более дружелюбным. Так как после наших сеансов игры на фортепиано он часто оставлял меня позавтракать, я постепенно узнал его ближе. <…> В своей личной пианистической карьере Барт знавал большие успехи, особенно в Германии и Англии; сомневаюсь, однако, чтобы он играл еще где-либо. И карьера его была коротка. Еще в молодости он принял пост профессора берлинской Академии и был возведен в звание придворного пианиста. <…>

Пришло для меня время начать серьезно работать в предвидении моего будущего концерта с оркестром в зале имени Бетховена. В программу должны были войти концерт ля мажор Моцарта, «Бабочки» Шумана, ноктюрн и скерцо си минор Шопена; потом, после антракта, концерт соль минор Сен-Санса. Концерт Сен-Санса был благодатной новинкой; я взялся за него с большой энергией и должен сознаться, что он в течение долгих лет служил мне первоклассным боевым конем. В этом концерте есть всё – пыл и элегантность, ослепительная бравура и темперамент; в то же время это хорошая музыка, хотя и не лишенная известной банальности. Но я по-прежнему убежден, что талантливый интерпретатор способен облагородить все, что играет, если он «со-творец», а не просто исполнитель.

В декабре, незадолго до Рождества, когда этот концерт, наконец, состоялся, нервы мои были напряжены до крайности, а на измученное лицо профессора Барта было больно смотреть. Репетиции с оркестром прошли очень хорошо; на музыкантов я, казалось, произвел впечатление и в итоге, собрав все силы, честно постарался дать все лучшее, на что я был способен. Каждая пьеса имела успех. После заключительного [концерта] Сен-Санса публика вскочила с кресел и начала кричать и топать ногами. Могу без обиняков назвать это триумфом. Зал был полон; присутствовали Иоахим, Брух и великий пианист Леопольд Годовский. После четырех «бисов» все поднялись на эстраду, чтобы приветствовать меня, а профессор Иоахим меня расцеловал. Герман Вольф стал смотреть на меня как на значительную величину. <…>

На следующий день газетные статьи провозгласили меня восходящей звездой. Двое из числа самых авторитетных критиков – Леопольд Шмидт и Отто Лессман – заявили, что я был идеален в Моцарте, обнаружив глубочайшее понимание этого композитора. «Среди одаренных он – избранный», – написал один из них; эту фразу я никогда не забуду. <…>

Благодаря Иоахиму я получил два ангажемента для выступлений с оркестром в Гамбурге и Дрездене. <…>

Концерт в Гамбурге имел большой успех. Я играл там концерт Сен-Санса, который мне всегда удавался. Меня заставили даже дать один «бис», что было [там] редкой честью, и я тут же был прилашен и на следующий сезон. <…>

Моим дирижером в Дрездене был пресловутый Алоиз Шмитт, Черни той поры, автор бесчисленных сборников этюдов и упражнений для фортепиано. Ему было тогда восемьдесят лет, но он был еще полон энергии и дирижировал очень хорошо. Было удовольствием исполнять с ним чудесный последний концерт Моцарта (си-бемоль мажор). Дрезденская публика очень любила Шмитта и устроила нам обоим овацию. <…>

Однажды утром мне сообщили новость: великая герцогиня Мекленбург-Шверинская изъявила желание послушать мою игру в своем замке в Шверине. Барт был в восторге. <…>

В начале нынешнего столетия положение вещей в артистическом мире, особенно у музыкантов, очень напоминало времена Моцарта и Гайдна. Вся Европа, за исключением Франции и Швейцарии, управлялась коронованными особами; в одной только Германии они насчитывались дюжинами. В их руках находились оперные и драматические театры, оркестры <…> Когда какой-нибудь пианист им нравился, они возводили его в сан «придворного пианиста», одаряли своих любимцев знаками отличия и медалями… Это приводит мне на ум забавную историю. Альфред Рейзенауэр, ученик Листа, давал концерт во дворце уж не помню какого владетельного принца. Назавтра гофмаршал явился к нему в гостиницу и от имени великого герцога предложил ему на выбор либо тысячу марок, либо какую-то орденскую медаль.

– А сколько стоила бы такая медаль в магазине? – спросил артист.

– Марок двадцать, я думаю, – ответил посланный.

– Ну, что ж, – сказал Рейзенауэр, – я охотно приму медаль и девятьсот восемьдесят марок. <…>

Итак, в одно дождливое утро я сел в поезд и направился в Шверин. <…> Концерт предполагалось начать в три часа дня; я должен был надеть фрак и белый галстук. Я был в ужасе: у меня ничего этого не было, я ходил еще в коротких штанах. <…> Словом, я прибыл в замок с десятиминутным опозданием. Полдюжины лакеев в ливреях проводили меня в огромную бальную залу, где я увидел престранное сборище человек в пятьдесят, в большинстве старухи в декольтированных придворных платьях. Молодых женщин было очень мало. Мужчины все без исключения были во фраках, украшенных всевозможными знаками отличия. Это был спектакль, достойный пресловутых голливудских изображений воображаемых европейских дворов. Мое появление заставило буквально вскочить одну из дам и тотчас же удалиться. Гофмаршал встретил меня упреками:

– Вы опаздываете, молодой человек. Благоволите пройти в соседнюю комнату, где ее королевское высочество ждет Вас для аудиенции.

Совершенно ошеломленный, я вошел в указанную комнату и увидел там даму, которая только что вышла из залы. Полагая, что это одна из фрейлин ее высочества, я вежливо, но равнодушно кивнул ей… а это была ее высочество собственной персоной! Приблизившись ко мне, она сказала:

– Я великая герцогиня Мария. А Вы – приглашенный пианист, не так ли?

Меня так и подмывало ответить: «Нет, я плотник». Вместо этого я низко поклонился, поцеловал ей руку и пробормотал несколько слов извинения. Она улыбнулась и направилась в залу, где подвела меня к роялю и попросила поиграть. Когда все уселись, я закатил чуть ли не часовую программу, исполнив Баха, Моцарта и Брамса. Подождав, пока герцогиня даст сигнал к аплодисментам, аудитория вежливо, вяло и коротко похлопала в ладоши. Концерт был окончен. <…>

Через несколько дней после моего возвращения в Берлин мне сообщили, что великая герцогиня выражает желание вновь послушать меня в Шверине, на этот раз с оркестром, в торжественном концерте в честь ее дня рождения. <…> Я обрадовался возможности играть вперве новое, только что выученное произведение – Фантазию на польские темы Шопена.

Итак, я отправился вновь в Шверин. <…> На праздник съехалось несколько коронованных особ. К моему неудовольствию, все они ходили на репетиции – им нечего было больше делать, – и это очень нервировало всех нас, музыкантов. Если что-нибудь не выходило, дирижер большей частью не решался остарновить оркестр; так что на концерте это великолепное произведение предстало в убогом исполнении. К счастью, публика была не настолько музыкальна, чтобы это заметить; она вежливо похлопала вслед за коронованными особами. <…>