ДО ПОСЛЕДНЕГО ОЛИГАРХА «Новое время», №45, 9 ноября 404 В. И. Новодворская

 ДО ПОСЛЕДНЕГО ОЛИГАРХА «Новое время», №45, 9 ноября 

В холодные декабрьские дни 1917 года большевистская власть объявила войну своей стране:

 Украине, которая была обречена остаться Германии в знак предательства и лицемерия Смольного, Лубянки и Кремля; 

прессе, которой  свернули шею; 

офицерам — за золотые погоны и нежелание подписываться под бесчестным и жертвующим страной ради идеологии Брестским миром; 

политическим оппонентам справа как агентам буржуазии

 Но самая главная и грозная атака была направлена против богатых и не очень людей, которых отличал дух предприимчивости и независимости, которые умели и любили зарабатывать себе на пропитание (и не только), создавать материальные и духовные ценности, стоять на собственных ногах и не очень-то нуждаться в помощи и благодеяниях начальства всех мастей. Эти люди не пили, были грамотны или даже хорошо образованы, и втолковать им коммунистический бред и заставить маршировать под идиотскими лозунгами не представлялось возмо

2003г 396 В. И. Новодворская Изучение языков тоже сошло на нет.

 Изучение языков тоже сошло на нет. При советском-то изоляционизме зачем было знать языки невыездным совкам? А латынь, как нечто бесполезное, из моды вышла. Не говоря уж о греческом. Свободное владение европейскими языками не культивировалось еще и потому, что безъязыкость была дополнительной Берлинской стеной. Не разговоришься с иностранцами, труднее «остаться» на Западе, не прочитаешь «крамолу» из фонда «Иностранки» и «Исторички». 

https://imwerden.de/pdf/novodvorskaya_izbrannoe_tom2_2015__ocr.pdf

Интересно было устроено среднее образование в дооктябрьской России. Право на поступление в университет без экзаменов имели только выпускники классических гимназий. Конечно, они там и алгебру зубрили, и физику (Краевича) почитывали. Но словесность была важнее, и главное, недостижимое для советского и нероссийского школяра, — латынь, греческий, французский, немецкий, история по Иловайскому (сегодняшний уровень истфака МГУ)... Помните молодого поэта из раннего рассказа Катаева, который в 1923 году сидит голодный у себя в мансарде, но читает Апулея в подлиннике? Это он успел закончить классическую гимназию. 

Как-то мне в руки попала книжица Мориса Шублие — учебник для французской начальной (!) школы. По истории. Издан в 1870-е годы. Уровень если не истфака, то филфака МГУ.

ХРУСТАЛЬНОЕ УТРО НА КИЕВСКОМ ШОССЕ «Новое время», №23, 9 июня Новодворская

 ХРУСТАЛЬНОЕ УТРО НА КИЕВСКОМ ШОССЕ «Новое время», №23, 9 июня 

В книге Сесиля Рота «История еврейского народа» систематизированы все акты агрессии, террора и геноцида со времен Средневековья против тех, кто был повинен только в том, что молился тому же Богу с некоторыми отклонениями от христианской «нормы»; читал те же священные книги, но только Ветхий Завет, без Нового; имел представление о гигиене и мылся каждый день, что было совсем не принято в ту эпоху; имел лучшее образование, чем окружающие его представители «титульной нации»; не умел и не хотел убивать и питал отвращение к воинской * Депутат предлагал вернуть смертную казнь за убийство и уголовное преследование за нетрадиционную сексуальную ориентацию. 

350 В. И. Новодворская службе.

 Грехов набирается не на один костер и не на один погром. Этот народ, более древний, более книжный и более гуманный, чем его молодые и лишенные древних знаний и рефлексии «квартирные хозяева» (из Франции, Кастилии, Каталонии, Англии и аналогичных европейских государств), был гоним еще и за чертой оседлости, хотя хватило бы и гонений в черте. Евреи были заперты в гетто; их чурались; их неоценимыми советами и консультациями пользовались, за них не благодаря; их деньги брали, платя презрением. Но всего этого было мало, и наступал день, когда толпы озверевших и безнаказанных погромщиков врывались в еврейские кварталы и убивали всех, кто попадался им под руку, в том числе и министров и любовниц собственных христианнейших королей, как это описано по историческим хроникам в «Испанской балладе» Лиона Фейхтвангера. Короли бывали весьма раздосадованы; они заводили новых любовниц и новых министров из той же среды, но никогда никто из убийц не представал перед судом. «Невинные развлечения» черни не пресекались теми самыми властями, которые были заинтересованы и в еврейских умах, и в еврейских кошельках. И это было, пожалуй, самое подлое. Иудаизм имеет очень мало общего с мусульманством, однако евреев поставили в Испании вне закона почти одновременно с маврами и морисками. Хотя евреи не были военной силой, Пиренейским полуостровом никогда не владели, и у них ничего не надо было отвоевывать. У них, у врачей и финансистов, у историков и химиков, у интеллигентов XV века... В Сарагосе и Толедо опустели еврейские кварталы. Из синагог понаделали соборов, пергаменты пустили по ветру, для того чтобы через три-четыре века снова докапываться до крупиц испепеленной мудрости. Это были отдельные акты Холокоста, его генеральные репетиции. Неприязнь — остракизм — уничтожение. Это железная и неумолимая зависимость. Гитлеровская Германия прошла тем же путем. Следом за ней двинулась оккупированная Европа. Сначала евреи лишились престижной работы, их выгнали из театров, из офисов, из больниц, из банков, из школ; потом их заклеймили желтыми звездами; потом посадили за колючую проволоку, в срочно созданные резервации, оккупационному режиму было угодно их изолировать, 2002 год 351 и резервации эти опять, как некогда в средневековых городах, назвали «гетто»; а потом уже отправили в лагеря уничтожения. Россия мало чем отличалась от своих европейских соседей. Черта оседлости, процентная норма, дело Бейлиса, погромы. У горького юмориста Шолом-Алейхема в его «Мальчике Мотле» есть страшная деталь. Пока семья Могла блуждала по Европе, пробираясь в Америку, их Касриловка сгорела, став жертвой погромщиков. И Тевье-молочник, этот фольклорный персонаж, не избежал погрома. Но везде, под любыми гербами, флагами и небесами, была некая грань между остракизмом и ликвидацией, когда евреев переставали просто травить, грабить и дискриминировать и начинали просто убивать. В Германии такой гранью стала Хрустальная ночь 1938 года, когда от травли нацистская «общественность» перешла к актам насилия. Однако послы европейских держав, в том числе и американский, досидели в Берлине до 1939 года (а посол США даже до сороковых годов, до вступления Америки в войну). В России против дискриминированных правительством евреев у погромщиков пошли ломы и камни; и Василий Витальевич Шульгин, презиравший и ненавидевший евреев, но защищавший их со своими солдатами от истребления после 1905 года, не подозревал даже, что защищает их от самого себя, потому что его барское презрение и неприязнь непременно должны были повлечь за собой вульгарное холопское насилие со слоганом «Бей жидов, спасай Россию».

 Сталинский Советский Союз быстро добрался от антисемитизма до «дела врачей».

 Брежневский Советский Союз сначала ввел негласный «пятый пункт», а потом стал сажать отказников: кого за шпионаж, кого за коррупцию в виде преподавания иврита, а на самом деле за преступное желание уехать в Израиль. 

Постсоветская Россия перешла эту грань в роковое «хрустальное» утро 27 мая, когда в руках у Татьяны Сапуновой взорвался плакат «Смерть жидам!», который она (вместо всех спецслужб и «правоохранительных» органов) вырвала из земли. Конечно, фашисты, сделавшие это, не ожидали, что русский человек (по их мнению, природный антисемит) полезет защищать тех, кого они мысленно уже видят в газовой камере. Татьяна Сапунова в своей дешевенькой «Оке», с матерью и дочерью на руках, может быть, непоправимо 

352 В. И. Новодворская 

изувеченная осколками, совершила настоящий подвиг. Но звание Героя России ей не дадут, приберегая его для тех, кто убивает в Чечне другое национальное меньшинство. Мы слышали и первый, и второй, и третий звонки. Рядом с Кремлем открыто торгуют «Майн кампф» и антисемитскими газетенками, люди в черном безнаказанно врывались в синагоги, еврейские школы, редакции газет и словесно глумились над беззащитными людьми. Никто не запретил ни одну партию и не закрыл ни одну газету, никто не посадил ни одного пропагандиста, агитирующего за повторение Холокоста. Теперь они начали убивать.

АНТИМИРЫ «1ностранец», №44, 13 ноября 2000(Москва - Петербург) Новодворская

 В Петербурге было всё, чего не хватало Руси. Воля, напор, европейский сдержанный и деловой стиль, красота, исполненная мысли и печали, вдохновение, талант, западные нормы жизни и поведения. Но потому, что он был один, первый и последний честно построенный (а не украденный, как Калининград) западный город России, потому, что его каналы и проспекты не вели Россию больше никуда, потому, что ледяной холод и снега сковывали его дивные, почти венецианские формы, Петербург оказался городом печальным, и в его невско-фонтанско-мойском сосуде больше горечи, чем это предусматривает даже не очень оптимистичная европейская готика. Стройный, прекрасный, молчаливый и печальный город, схожий с обреченной на девственность и одиночество весталкой, с инокиней, погруженной в свой внутренний мир.

 266 В. И. Новодворская

 «Честь тебе, Петербург чародейный, порожденье гранита и вод, стройный, дивный, булыжный, питейный с мокрой тумбой у каждых ворот...» 

стихи Галины Букаловой 

Честь тебе, Петербург чародейный,       
Порожденье гранита и вод,               
Стройный, дивный, булыжный, питейный,   
С мокрой тумбой у каждых ворот.         

Честь тебе, налегающий небом            
На Фонарный, Дегтярный, Мучной.         
Сладко пахнущий утренним хлебом         
И кромешной тоскою ночной.              

Сладко пахнущий утренним хлебом         
И кромешной тоскою ночной.              

Честь тебе, ты велик и бескраен,        
Под покровом сырой темноты,             
Где парят над пустыней окраин           
Тени тех, кого высосал ты.              

Честь тебе, возвеличенный лестью,       
Обездоленный и золотой.                 
Наливайся, кормись моей честью,         
Умывайся моей чистотой.                 

Наливайся, кормись моей честью,         
Умывайся моей чистотой.                 
1985

И с тех самых пор возник водораздел — на грани чистых, нездешних вод Невы и Финского залива. «Расея» поместилась в калашном ряду Москвы и повсюду на неухоженных, немилых, полудиких просторах Евразии, где гармоники, заборы, пыль, заплаты, лапти, куры и коровы у горожан (потому что вечный голод был зубастым и безжалостным конвоиром несчастной страны). А в Петербурге, своей единственной крепости, оплоте проевропейского диссидентства, в колыбели, увитой якорями и бессмертниками, под сенью ростральных колонн, под шелест волн и шелковых андреевских знамен, под крик чаек и барабанную дробь родилась Россия — вечно ищущая и никогда не находящая странница, последовательница Чайльд-Гарольда. Ее крестили брызги шампанского, пунш гвардейских полков, хрустальные осколки льда, плывущего по Неве. Над ней звучали пушкинские и манделыитамовские стихи. У двух городов, у двух антимиров отныне всё будет разное: и душа, и одежда, и мысли. Архитектура. Поэзия. Политика. История. Армия. Литература. Москва в XVI веке строилась по этатистско-бюрократическому принципу. Золотом украшали церкви, государев дворец, дворцы некоторых вельмож, Кремль. А прочие москвичи жили в избах, рубленых по принципу: не красна изба углами, а красна пирогами. Стекла не знали, пользовались бычьим пузырем (богачи — слюдой). Вот оно когда началось техническое отставание! Читали черт знает что, латинских книг почти не было. Не было и эллинской классики, не было европейских баллад. Ни Вергилия, ни Тацита, ни Плутарха, ни «Песни о Роланде». Золотая и серебряная посуда, свинцовая скука, жены, сидящие за пяльцами или на качелях в саду. В Петербурге всё было иначе. Никаких изб, никаких купеческих особняков. Стрельчатое великолепие Зимнего, дворцы в духе итальянских палаццо, дивные мраморные статуи в Летнем саду, исполненное вкуса и стиля версальско-виндзорское совершенство загородных резиденций: Петергоф, Царское село, Ораниенбаум. Щемящий простор 2000 год 267 Дворцовой площади, Адмиралтейство, похожее на Лувр, Казанский собор с античной колоннадой и портиками, Исаакий, совсем венецианский, с какой-то ноткой мавританской архитектуры (только что без Отелло в виде полководца, но зато был свой Ганнибал). Мрачные, но загадочные и величественные доходные дома с подворотнями, гулкими дворами и тенью крадущегося с топором Родиона Раскольникова на каждой улице... Черный квадрат (хотя и желтый по цвету, но магический) Синода и Сената. В Москве Петр насиловал Расею, чтобы состоялась Россия, ее тонкий, зеленый от водорослей маячок. Сталин в Москве всласть занялся градостроительством. Дикие высотки, помпезные, без американского небоскребного взлета, вполне вписались в этот город. Потому что сталинский Большой стиль ничем не отличался от стиля Ивана Грозного. Азиопа. Неуместное чванство, невежество, несвобода. Город-ярмарка, город-застенок, город-кошмар. И пятиэтажки в Москве органичны, потому что уродливы и утилитарны. Потому что они — муравейник. Москва — теснота, отдавленные ноги, толпа, от которой пахнет луком и дегтем. В Петербурге — золотое и голубое, бьющее ветром пространство. «Черемушки» — инородное тело. Периферия, не имеющая отношения к центру. В Москве была армия, привыкшая тянуть лямку, не рассуждающая, восторженная. «Солдатушки — бравы ребятушки». Капитаны Тушины. Скромный и способный Кутузов, наш патриархальный Фабий Кунктатор. Москва вырастила Суворова — полководца-славянофила, вечного хулителя «немецкой муштры» и немецкой формы с напудренными косами и узкими штанами. А в Петербурге была блестящая, лощеная гвардия, вольнодумцы, декабристы и Барклай-де-Толли, военный гений, заклеванный квасными патриотами. В Петербурге жили другие люди. Не московские «тузы», а европейски образованные офицеры, бизнесмены, литераторы, чиновники высшего разбора. Впрочем, там даже Акакий Акакиевич имел некоторое честолюбие, хотел ходить в новой шинели и даже дерзко задумывался, а не положить ли куницу на воротник. В Петербурге жило много немцев, прилежных, деловых аккуратистов. Они задали ритм и стиль петербургской «трудовой дисциплины» — без пьянок, прогулов, с пчелиным 

268 В. И. Новодворская 

усердием, разумно, сберегая деньги. Это город Штольцев и старшего Адуева, Петра, дяди восторженного Александра. «Враги сердечных излияний», они, однако, ценили хороший досуг, оперу, хорошие книги. 

Петербургские рабочие были сплошь адепты Учредительного собрания. За что их и расстреляли большевики 5 января 1918 года. 

Москва часто бунтовала, бессмысленно и с обязательным финалом падения в ноги очередному властителю, чтобы отдохнуть душой на привычном холопстве, как на любимой завалинке. Петербург не торчал на простонародных баррикадах вроде Пресни, не ходил с вилами. Он протестовал осмысленно. Политический митинг — это была его стихия. И самый первый состоялся на Сенатской площади 14 декабря 1825 года. Вооруженный пикет интеллектуальной элиты. Сначала — бал в Аничковом дворце, потом заговор на балу. После бала — казнь. Прав был Эдвард Радзинский. Эти Жаки не имели Хозяина. Они хотели одного: мысль разрешить. Европа, изящная, рассудочная, блестящая Европа, культ Прекрасной Дамы, Незнакомки в экипажах, Музы в бальных платьях на сверкающем паркете. От Натали Гончаровой до Софьи Перовской, этой Жанны д’Арк народничества. Митинг у Казанского собора. Студенты, взыскующие гражданских прав. Александр Ульянов, наш Брут, вдохновенный тираноборец. Даже большевики и те косили под якобинцев. «Аврора» и «братишки» с пулеметными лентами явно принимали себя за марсельский батальон. А другие матросы, кронштадтские, за Вандею. Головная идея — петербургский заговор «равных». Не эбертистами ли были Каменев и Зиновьев? Не роль ли Дантона играл Бухарин? Не повторил ли Николай Гумилев путь Андре Шенье? А юный Канегиссер явно сыграл роль Шарлотты Корде. Чем Урицкий не Марат? Большевики враз превратили Учредилку в Конвент, а их Смольный явно виделся им Якобинским клубом. Европа, Европа во всем: в поражениях и победах, преступлениях и подвигах, в глупостях и плодах просвещенного ума.

 А петербургская литература!

 «Это наши проносятся тени над Невой, над Невой, над Невой, это плещет река о ступени, это пропуск в бессмертие твой. Это ключики от квартиры, о которой теперь ни гу-гу, это голос таинственной 2000 год 269 лиры, на загробном гостящей лугу». 

Это наши проносятся тени
Над Невой, над Невой, над Невой,
Это плещет Нева о ступени,
Это пропуск в безсмертие твой.

Это ключики от квартиры,
О которой теперь ни гугу…
Это голос таинственной лиры,
На загробном гостящей лугу.

Вот она, наша Лигейя, наша Морелла — Анна Ахматова. В петербургской литературе мало московского пастернаковского солнца, его пряничных осенних лесов, но зато много света. Холодного лунного света, посланника вечности. И клубится серебряный туман. Пушкинские африканские страсти, помноженные на галльскую иронию и острый галльский смысл, ледяная блоковская купель, драгоценные камни вьюги, миражи Гумилева, брошенные на тающий снег. Снежное вино Мандельштама, этого эльфа белых ночей, маленького царевича, зарезанного злобной властью. Хлыст негодования в руках Зинаиды Гиппиус, минор богемы, избранницы Ночи, фаворитки Луны... И, наконец, болезненный, пророчески безумный, рефлексирующий на флейте из собственного позвоночника мир Достоевского. Его безжалостная самоидентификация, вечная пытка духа, его ощущение России как беды и интеллигенции как носителя погибели. 

Страшный мир / «Идут часы, и дни, и годы…» автор Александр Александрович Блок (1880—1921)

«Так падай, перевязь цветная, хлынь, кровь, и обагри снега!» Топор Раскольникова, Евангелие Сонечки Мармеладовой, удаль Мити Карамазова, надлом Катерины Ивановны, Настасьи Филипповны, князя Мышкина и Нелли, Ивана Карамазова и Лизы из «Бесов». Весь этот ад духа, девятый круг за пазухой, который должен был сгореть в топке иного ада, ада энтропии, запущенного в производство большевиками. Петербург не знал вкусного и звонкого цветаевского ощущения жизни, булгаковских красочных фантасмагорий, в которых материализовалось Невыразимое, давало балы, раздавало награды... Петербург всегда таял, как льдинка, и исчезал, как Летучий Голландец. Он терял плоть и воспарял. Смертельные ароматы Бродского, казалось, были последним причастием Европы, данной нам скорее в воображении, чем в ощущениях, скорее в расставаниях, чем во встречах. Холодная, чистая чаша Несбывшегося — Святой Грааль России. Визжит и рявкает Москва, молчит Петербург, наши звездные врата. «Честь тебе, возвеличенный лестью, обездоленный и золотой, наливайся, кормись моей честью, умывайся моей чистотой».

1999 год стр 225 Новодворская

 Не следует верить ни одному слову российских властей и уж тем более не надо давать им место   в европейских структурах и деньги взаймы, все равно не отдадут, а потратят всё на оружие. 

На востоке Европы, в России, зреет фашизм, увенчанный ядерными боеголовками. Президентские выборы 2000 года могут стать днем гибели остатка гражданских прав и свобод народов России. Только жесткость, бойкот, исключение из европейских структур и отказ в кредитах могут заставить опомниться и российские власти, и российское население.

https://imwerden.de/pdf/novodvorskaya_izbrannoe_tom2_2015__ocr.pdf

«1ностранец», №13, 7 апреля 1999. В. И. Новодворская есть одно исключение из всех правил — Израиль

 есть одно исключение из всех правил — Израиль. Через 20 веков восстановленный, хасидами украшенный, где даже приезжим приходится считаться с законами Шаббата. Да нет! Израиль создан не хасидами, а интеллектуалами, и зиждется он на веселой ярости исторической мести. Радость реванша, преодоления имиджа забитого, замученного обитателя гетто, отравленного в газовой камере. Победа над всеми Титами, Веспасианами, фараонами, инквизиторами, чертой оседлости, погромами и процентной нормой. 

Лучшая в мире армия, лучшая в мире разведка, современный парламентаризм, мировой музей и мировой курорт, блеск науки и богатства — и всё это на вулкане, на пороховой бочке... 

А хасиды и Шаббат — это просто такая игра. 

Назло нацистам и антисемитам, назло Фердинанду и Изабелле, назло Пуришкевичу и мучителям Дрейфуса, назло Розенбергу и Эйхману... 

Древняя, мудрая раса, превосходящая нас знаниями и опытом, нас, юных и незрелых славян.

https://imwerden.de/pdf/novodvorskaya_izbrannoe_tom2_2015__ocr.pdf

В. И. Новодворская «Новое время», №8, 28 февраля 1999г

 Из Москвы то и дело исходит рык: отберем Крым... отберем Севастополь... отберем Абхазию... отберем Осетию... отберем Приднестровье. Неуклюжее, но злодейское стравливание Армении и Азербайджана.

АНТИСЕМИТИЗМ - КОМПЛЕКС ДВОЕЧНИКОВ «Новое время», №12, 29 марта 1996 В. И. Новодворская

 На роль государственной идеологии России посягает самая опасная ипостась этатизма — нацизм. Государственная побитая и облезлая псина возвращается на свою блевотину — в нацизм. Самодержавие, православие, народность — это, кстати, была разновидность нацизма.