Мама Ходасевича (часть первая)

 Мама Ходасевича (часть первая)

О матери Владислава Ходасевича обычно пишут несколько строк, хотя её судьбы хватило бы на отдельную повесть. Софья Яковлевна Ходасевич, урождённая Брафман (1846–1911), соединила в себе несколько совершенно разных миров: еврейское происхождение, польское воспитание, католическую веру и русскую московскую жизнь. А за её спиной стояла фигура отца, человека настолько известного и скандального, что его имя когда-то знали куда лучше, чем имя его дочери.

Отцом Софьи был Яков Александрович Брафман (ок. 1825–1879), одна из самых противоречивых фигур Российской империи второй половины XIX века, автор знаменитой «Книги кагала» и, что особенно важно для нашей истории, родной дед Владислава Ходасевича. Сам поэт своего знаменитого деда никогда не видел: Брафман умер за несколько лет до рождения внука.

Родился Брафман в Клецке Минской губернии в еврейской семье, по некоторым сведениям, в семье раввина. Рано остался без родителей и получил традиционное еврейское воспитание. Отношения с общиной, однако, складывались тяжело. В молодости он покинул родные места, причем одним из мотивов его бегства называют страх перед рекрутчиной и возможность быть отданным общиной в солдаты. Возможно, именно здесь следует искать начало той многолетней войны, которую впоследствии Брафман поведёт против мира собственного детства.

Молодость его вообще напоминает авантюрный роман. Он скитался, пробовал разные занятия, женился. Этот первый брак оказался недолгим. По сведениям, которые приводит биограф Ходасевича Валерий Шубинский, Брафман ушёл от жены ещё до рождения дочери. В 1846 году появилась Софья. Росла она уже без отца, в совершенно другом культурном мире. Более того, достоверных свидетельств о том, что Брафман позднее встречался с дочерью или поддерживал с ней отношения, не сохранилось. Неясно даже, насколько подробно он знал о её дальнейшей судьбе и католическом воспитании.

Сам Брафман тем временем совершил радикальный поворот. Он порвал с иудаизмом, принял христианство и в конце концов стал православным. После крещения оказался особенно востребован именно как человек, хорошо знавший ту среду, которую покинул. Он преподавал древнееврейский язык в Минской духовной семинарии, некоторое время занимался фотографией, писал записки о положении евреев и постепенно начал предлагать российским властям собственное объяснение устройства еврейской жизни.

Ещё в конце 1850-х годов Брафман сумел довести свои соображения о «еврейском вопросе» до высших властей. Позднее он оказался в Вильне, вошёл в чиновничьи круги Северо-Западного края и получил доступ к большому массиву документов еврейских общин. Именно тогда началось главное дело его жизни.

«Кагалом» назывался традиционный орган еврейского общинного самоуправления. Он занимался вполне земными делами: налогами и сборами, благотворительностью, школами, религиозными учреждениями, внутренними спорами, помощью бедным и отношениями общины с властями. В Российской империи кагалы официально упразднили в 1844 году, однако многие функции общинной жизни, естественно, никуда не исчезли и продолжали существовать в других формах.

Брафман утверждал нечто гораздо большее. По его мнению, формальная ликвидация кагалов ничего по существу не изменила, потому что за официальными учреждениями продолжала действовать скрытая система еврейского самоуправления со своими судами, кассами, братствами, внутренними правилами и механизмами воздействия на членов общины. Постепенно эта мысль разрослась у него почти до теории «государства в государстве».

В 1868 году появилась его работа «Еврейские братства, местные и всемирные», а вскоре вышла книга, которая сделала фамилию Брафмана знаменитой, - «Книга кагала».

Самое интересное здесь в том, что было бы слишком просто сказать: Брафман всё придумал. Нет. В его распоряжении действительно находились подлинные документы еврейской общины. Он публиковал решения, постановления, финансовые и хозяйственные бумаги, причем в расширенном издании таких документов было уже более тысячи. Именно поэтому книга производила столь сильное впечатление. Перед читателем лежали даты, номера, решения, подписи, денежные расчёты. Брафман словно говорил: не верьте мне, смотрите на документы.

Но спор начинался там, где заканчивался документ и начиналось его толкование.

Из бумаг, отражавших реальную жизнь традиционной общины со всеми её сборами, благотворительными учреждениями, судами, конфликтами и внутренними правилами, Брафман выводил существование гораздо более широкой, практически тайной системы власти. Его противники обвиняли автора в тенденциозных переводах, вырывании документов из исторического контекста и превращении обычных решений общины в доказательства огромного заговора. Однако просто отбросить весь опубликованный материал было невозможно: значительная часть самих документов была настоящей.

В этом и заключалась особая сила Брафмана. Он не сочинял свою картину из воздуха. Он брал реальный документ и давал ему такое объяснение, после которого совершенно будничная бумага начинала выглядеть частью гигантского скрытого механизма.

Российские власти заинтересовались. Брафман представлял свои материалы генерал-губернатору Константину фон Кауфману, вокруг поднятых им вопросов работали чиновники и комиссии, а изданию его материалов помогали представители администрации Северо-Западного края. «Книга кагала» получила государственную поддержку и начала жить уже не просто как публицистика, а как текст, способный влиять на отношение чиновничества к еврейским общинам.

А затем произошёл один из самых парадоксальных поворотов его биографии: бывший член еврейской общины, покинувший её и написавший книгу о её якобы скрытой власти, стал цензором еврейских книг на иврите и идише. Трудно придумать более странную конструкцию. Человек уходит из определённого мира, становится одним из его самых известных обвинителей, а затем получает от государства право контролировать книги этого самого мира.

Разумеется, ненависть к Брафману была огромной. Его называли ренегатом, обвиняли в мести бывшим единоверцам, пытались доказать, что за его теориями стоят старые личные обиды. Появлялись статьи и целые книги, написанные специально против «Книги кагала». Особенно интересно сравнить его с Даниилом Хвольсоном. Хвольсон тоже родился евреем и тоже принял христианство, но стал крупным востоковедом и неоднократно выступал против антисемитских обвинений. Два человека вышли из похожей среды, оба стали христианами, но пришли к совершенно противоположному отношению к миру своего происхождения.

При этом Брафман обладал качеством, которого часто не хватало его противникам: он умел рассказывать скандальную историю. Его книги читали, обсуждали, ругали, им верили и их опровергали.

В апреле 1877 года Брафман подарил экземпляр «Книги кагала» Фёдору Достоевскому с авторской надписью. Книга сохранилась в библиотеке писателя. Исследователи обращали внимание на то, что в том же году Достоевский рассуждал о евреях в «Дневнике писателя». Делать из этого простую формулу, будто Брафман сформировал взгляды Достоевского, было бы неправильно, но факт знакомства Достоевского с книгой Брафмана сомнений не вызывает.

Знал о Брафмане и Николай Лесков. В позднейших воспоминаниях сохранилось свидетельство, что Лесков воспринимал его как человека искренней христианской веры. Это делает фигуру Брафмана ещё интереснее. Перед нами не обязательно был циничный человек, сознательно придумавший удобную для карьеры историю. Вполне возможно, что он действительно верил в собственную картину мира.

Кем же он был? Фанатиком, ренегатом, человеком, переносившим личную обиду на целый народ, искренним новообращённым, убеждённым, что разоблачает опасную систему, или всё это каким-то образом уживалось в нём одновременно? Однозначного ответа уже не будет.

Но последствия его книг пережили автора. «Книгу кагала» переиздавали и цитировали, а представление о скрытой еврейской организации, действующей поверх государственных границ, вошло в европейскую антисемитскую конспирологию. Позднее подобная логика проявится в печально знаменитых «Протоколах сионских мудрецов». Брафман никакого отношения к созданию «Протоколов» не имел и умер задолго до их появления, однако некоторые идеи, популяризированные его книгами, подготовили почву, на которой подобные фальшивки впоследствии воспринимались частью публики как правдоподобные.

Яков Брафман умер в Петербурге в 1879 году. После него остались книги, громкая репутация, яростные противники и спор, который пережил самого автора. У него давно была другая семья, жена Елизавета Ефимовна Федотова, дети, петербургский дом и государственная служба. Его сын Александр впоследствии участвовал в переиздании «Книги кагала», словно продолжая дело отца.

Казалось бы, здесь эту историю можно закончить. Но именно здесь она становится для нас по-настоящему интересной. Потому что главным продолжением Якова Брафмана оказалась вовсе не его книга. И даже не сын, переиздававший эту книгу. У него была дочь от первого брака - Софья. Дочь, появившаяся на свет уже после ухода отца и выросшая без него. Дочь, которая пошла совершенно другой дорогой. Пока Брафман спорил о евреях, писал разоблачительные книги, обращался к чиновникам и искал скрытые механизмы истории, Софья росла в польской католической среде. Есть и ещё одна почти детективная семейная загадка. В воспоминаниях Ходасевича появляется старая бабушка, в речи которой сохранялись еврейские и идишские слова, например «фенстер», окно. Существует предположение, что это могла быть первая жена Брафмана, мать Софьи. Доказать это пока невозможно, поэтому оставим это именно гипотезой. Но если она верна, получается удивительная картина: женщина, от которой когда-то ушёл Брафман, дожила до того времени, когда рядом рос его будущий знаменитый внук. Софья вышла замуж за Фелициана Ходасевича и стала матерью шестерых детей. Младшего звали Владислав.

Он родился в Москве в 1886 году, через семь лет после смерти Брафмана. Знаменитого деда он никогда не видел. Не слышал его голоса, не сидел рядом с ним, не листал вместе с ним «Книгу кагала». Между Брафманом и будущим поэтом стояла Софья.

И вот её влияние оказалось огромным.

Это она будет ставить маленького Владика на колени перед Остробрамской Богоматерью и учить его молиться по-польски. Это она будет рассказывать ему о Польше и Литве. Это она откроет книгу Мицкевича и впервые даст мальчику услышать настоящую поэзию.

Получилась почти невероятная семейная цепочка. Дед вошёл в историю благодаря одной из самых скандальных книг своего времени. А его дочь, не написавшая ни одной книги, возможно, сделала для литературы нечто гораздо более тихое и гораздо более важное. Она научила будущего Ходасевича слышать стихи. Продолжение следует.